Первый лед под Полесском

Вода была не та.

Я нырнул в свои пятьдесят метров — разлинованные дорожки, запах хлорки, шапочка жмет висок. Оттолкнулся от бортика на выдохе, как сам же и учу мелюзгу: не спеши, дорожка длинная. А вынырнул — и в легкие будто кулаком изнутри.

Холод. Черный, тягучий, до самой кости.

Надо мной не было потолка с лампами. Было низкое небо цвета остывшей каши, и камыш, и где-то далеко — собачий лай. Я барахтался среди ломкой кромки, и руки уже деревенели. Вот это я знал лучше любого: в такой воде человек живет минут пятнадцать, а соображает — три.

— Э-эй! Руку давай, дурило!

Багор. Деревянное цевье, ржавый крюк — он зацепил меня за воротник куртки (чужой куртки, ватной, неподъемной) и тянул к берегу, кряхтя. Старик. Телогрейка, шапка-ушанка набок, лицо как печеное яблоко.

Вытащил. Катал меня по жухлой траве, лупил по спине, совал под мышки сухие ладони.

— Откуда ж тебя принесло, а? На Дейме лед еще дите, по нему и кошка провалится…

Дейма. Эту речку я помнил по рыбацким форумам из другой жизни — Полесск, Калининградская область. Только форумов пока не придумали. И меня, Антона Серегина, тренера по плаванию из две тысячи двадцать второго, — тоже пока не придумали. А вот он придумал: лежал я в чужом теле, зуб на зуб не попадал, и год стоял на дворе — я потом углядел на газетке в избе — семьдесят седьмой. Поздняя осень, та, что уже трется плечом о зиму.

В избушке пахло дегтем, мокрой шерстью и жареной корюшкой. Старика звали Казис — наполовину литовец, как половина здешних. Он содрал с меня все мокрое, завернул в одеяло, сунул кружку с чем-то обжигающим.

— Пей. Не спрашивай.

Я пил. Самогон на зверобое драл горло, но внутри затеплился маленький очаг, и от него пошло к пальцам.

Говорить я боялся. Скажешь лишнее — решат, свихнулся. А сам гонял одно и то же: как объяснить человеку из семьдесят седьмого, что я из будущего, если я и себе-то объяснить не могу, каким чудом вдохнул хлорку в бассейне, а выдохнул на реке за полвека назад.

Казис не допытывался. Налил еще — себе и мне, сел напротив.

— Молчишь — и молчи. Я тоже, бывало, молчал. Пришел домой после всего — год слова сказать не мог, веришь?

Я кивнул. Он тоже замолчал, и я не полез в эту тишину.

К ночи он засобирался.

— Первый лед — рыба дурная, жадная. Возьмем пару судачков, завтра на базаре продадим, тебе на дорогу наберем. Дом-то где?

— Далеко, — сказал я. Честнее не бывает.

Мы вышли. Небо расчистилось, высыпали звезды — крупные, наглые, каких у меня в городе не видно уже лет сорок. Мороз прихватил к ночи крепче. Казис шел по льду уверенно, постукивая пешней перед собой: тук-тук — держит; глухо ухнет — назад.

Лунку он прорубил быстро, по-хозяйски. Опустил снасть — кивок из кабаньей щетины, мормышка-капля литая. Сели на ящики. Фонарь «летучая мышь» бросал на лед круг желтого дрожащего света, и в этом круге мы были вдвоем, а дальше — ничего, край земли.

— Ты, парень, молодой, а глаза старые, — сказал Казис, не глядя на меня, глядя на кивок. — Чего так?

Что я ему скажу. Что в моем времени таких ночей не бывает ни одной? Что у нас рыбу ищут эхолотом, а звезды — сквозь лобовое стекло, если фонари не засветят все к чертям?

— Устал, — сказал я.

— От чего человек в тридцать лет устает? — он хмыкнул. — От работы не устают. От вранья устают. Себе врешь — вот глаза и стынут.

Кивок вздрогнул. Казис подсек коротко, одной кистью — и выволок судака, упругого, в звездной чешуе. Бросил на лед. Судак бил хвостом, и этот шлеп, шлеп был громче всего на свете.

Мы сидели долго. Он рассказывал, как мальчишкой удил здесь еще при немцах, как речка называлась иначе, как потом все поменяли — и название, и людей, а рыба осталась та же, ей на буквы плевать. Я слушал и думал: вот оно, живое. Не реконструкция, не кино. Человек, который помнит воду раньше меня на целую жизнь.

— Там яма, — вдруг сказал он, поднимаясь. — За той корягой. Судак на ночь в яму встает. Схожу гляну.

— Казис, не ходи. Лед молодой.

— Я по нему тридцать лет хожу, — буркнул он и пошел.

Три шага. Четыре. На пятом лед сказал не «тук» — он сказал тягучее, страшное «кр-р-рак», и Казис ушел вниз по грудь, нелепо взмахнув пешней.

Вот тут меня отпустило. Все лишнее слетело. Остался тренер, который двадцать раз в год сдает зачет по спасению на воде.

Бежать — нельзя: сам продавлю кромку и уйду рядом. Я лег на живот, раскинул руки и ноги морской звездой — вес по всей площади — и пополз. Медленно. Толкал перед собой его же ящик, край фонаря. Говорил ему, не замолкая: держись за кромку, не лезь руками на лед, он обломится, не барахтайся, береги тепло, слышишь меня, старый, слышишь.

Протянул пешню. Он схватился. Я тянул, выгребая локтями назад, и лед подо мной пел на одной ноте, и где-то между «сейчас» и «никогда» мы оба выползли на крепкое.

В избе я раздел его, растер, завернул, влил зверобоевку. Руки у меня тряслись уже после, когда все кончилось — так всегда бывает.

— Ты, выходит, меня с воды, — прохрипел Казис. — А я тебя — с воды. Квиты, рыбак.

— Квиты, — сказал я.

Под утро он уснул. Я сидел у остывающей печки, слушал, как трещит первый лед на реке — живой, дышащий звук, — и впервые за долгое время мне никуда не хотелось. Там, в моем чистом хлорированном завтра, меня ждали пятьдесят размеренных метров туда и обратно. Здесь ждала яма за корягой, где на ночь встает судак.

А хочу ли я назад — я так и не решил. Решил только одно: с первым светом снова сяду у лунки. Пока сидится.