Печь номер два молчит

Про мою работу люди думают неправильно.

Думают — жуть, мертвецы, огонь. А на деле это как котельная. Смена двенадцать часов, термос борща, кроссворды, радио. Приезжает катафалк, привозят, ты принимаешь по документам, ставишь в холодильник. Ночью — плановые кремации. Печь выходит на тысячу градусов, полтора часа — и человека нет. Остается кальцинат, его прогоняешь через кремулятор — такая мельница, — ссыпаешь в урну, полтора-два килограмма. Все. Обычная работа. Даже скучная.

Кузнецовка — поселок под Тверью, если ехать по старой дороге на Бежецк, свернуть у разбитой водонапорной башни и потом еще километров пять через ельник. Крематорий поставили в девяностых на отшибе, за березовой рощей, чтоб не смущать. Место тихое. Осенью красиво до тоски — березы желтые, туман по земле стелется, тянет дымком и палой листвой.

Я пришел сюда после завода. Платят прилично, а мне много не надо: живу один, сын в Твери, звонит по праздникам. Люблю крепкий чай в железной кружке, «три в одном» не признаю — это не кофе, а обман. Люблю кроссворды из «Аргументов». И тишину люблю. Тут ее — залейся.

Сменщика звали дядя Гриша. Он тут двадцать лет отпахал. Передавая мне дела, был какой-то дерганый.

— Первая печь — рабочая. Все пиши в журнал, номер, время, вес урны. А двойку не трогай. Двойка занята.

— В смысле — занята? Сломана?

— Занята, — повторил он и посмотрел так, что я не переспросил.

Месяц все шло гладко. Я работал, топил первую, ссыпал, выдавал. Урны родственникам выдавал сам. Люди плачут, я привык. Стандартная урна, серый прах, стандартный вес.

Потом привезли партию — четверых сразу, авария на трассе. А первая печь возьми и встань: горелка полетела. Ремонт — три дня. А тела ждут. Их нельзя ждать.

И я подумал: а чего это двойка стоит. Печь как печь. Дядя Гриша параноик просто.

Я пошел ее запускать.

Открыл камеру сгорания — а там не пусто.

Там стояли урны. Много. Три десятка, а то и больше, набитых в холодную топку и в примыкающую нишу за ней. Все подписанные. И рядом — мешки. Из-под цемента. Строительного, серого, обычного цемента, которым фундаменты льют.

Я не сразу понял. А когда понял — в животе стало холодно и пусто.

Прах, который дядя Гриша двадцать лет выдавал плачущим родственникам, был цементом. Он не сжигал. Он молол цемент, ссыпал в урны и выдавал. А тела...

Я пошел в рощу. С фонарем. Ночью, в октябре, под моросью.

За березами, там, где земля мягкая, я нашел. Не буду описывать, что именно. Скажу только: их было много, и лежали они там давно, некоторые совсем давно, и роща над ними шумела, будто пела колыбельную, и в фонарном свете желтые листья падали на то, что уже не было ни на что похоже.

Радио в сторожке, я его оставил включенным, доносилось сквозь деревья. Юрий Юлианович, ДДТ.

«Что такое осень — это небо, / Плачущее небо под ногами. / В лужах разлетаются птицы с облаками, / Осень, я давно с тобою не был...»

Я стоял среди берез и слушал, и мне казалось — не роща поет. А они. Те, кого не сожгли. Кому не дали уйти дымом, как положено, а закопали в сырую тверскую глину под чужую фамилию на урне с цементом.

А потом свет фар. За рощей, у ворот.

Катафалк. Только не по расписанию — среди ночи, без вызова.

И из него вышел дядя Гриша.

Он шел к сторожке, спокойно, по-хозяйски, с ключами. Он ведь двадцать лет здесь хозяин. Это его роща. Его печь номер два. Его цемент. А я — так, залетный, случайно нашедший то, что находить не полагалось.

Я выключил фонарь. Присел за березой. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на весь ельник.

— Сережа? — позвал он ласково, в темноту. — Сережа, ты где? Я тут вещички кое-какие забыл. Ты не бойся. Я все объясню.

Он шел к роще. Медленно. С чем-то длинным в руке — не разобрать, лопата или нет.

— Место тут хорошее, тихое, — говорил он в темноту, и голос приближался. — Всем хватает. И тебе хватит.

Березы шумели. Радио пело. Морось садилась на лицо, как холодный пепел.

Я сижу и пишу это в машине, заперся, жду рассвета и участкового, которому уже дозвонился. Дядя Гриша ходит вокруг. Я вижу его в темноте — то тут, то там, между желтыми стволами. Он не спешит. Ему некуда спешить. Он терпеливый.

Он двадцать лет ждал.

Подождет и еще немного.