Парковка, или Как я одну машину дважды оплатил

Завел я, братцы мои, на старости лет привычку — ездить к дочери через весь город на своем «Логане». Машина немолодая, две тысячи одиннадцатого года, но ходкая; я ее берегу, мою по субботам, а она мне за это платит верностью — заводится с полуоборота даже в мороз, чего про меня самого давно уже не скажешь.

И все бы ничего. Да только дочь моя живет в самом, извиняюсь, центре.

А в центре нынче парковка платная.

Раньше как было? Приткнул колеса к бордюру, сунул под дворник записочку — «уехал, скоро буду» — и никому ты не должен. А теперь бордюр этот, оказывается, тоже чей-то. У бордюра, братцы, хозяин завелся. И хозяин желает сорок рублей за час.

Зять мой, человек передовой, весь в приложениях, поставил мне на телефон программу. «Тесть, — говорит, — тут все просто. Вводишь номер зоны, вводишь госномер, выбираешь часы — и катайся, король дороги». Король. Запомните это слово.

Приехал я, значит, в субботу. Встал у бордюра аккуратненько, колесо к колесу с чужими машинами, будто в строй. Достаю телефон. Руки, врать не буду, слегка дрожат — не от старости, а от ответственности; человек я обстоятельный, а тут финансовая, можно сказать, операция.

Смотрю на столбик. На столбике табличка. На табличке цифры: зона пять тысяч сто восемь.

Ввожу. Пальцем, медленно, как сапер провод режет. Пять. Один. Ноль. Восемь. Госномер свой ввожу, три часа беру с запасом — сто двадцать рублей. Нажимаю «оплатить». Телефончик мне: дзынь. Оплачено.

И такая, братцы мои, во мне гордость поднялась — прямо распирает. Стою я посреди чужого дорогого центра, а совесть моя чиста, как этот вот телефон. За все уплочено. Я тут не самозванец какой. Я тут — гость оплаченный.

Пошел к дочери. Пирожки с капустой. Внук про футбол. Хорошо.

Через неделю приходит мне на телефон бумага. Электронная. Красивая, вся в гербах. «Постановление, — читаю, — о наложении штрафа за неоплату парковки. Три тысячи рублей».

Я сел.

Потом встал. Потом опять сел — ноги, знаете, при таких новостях своей жизнью живут.

Как неоплата?! Я же платил! Я же дрожал над этим телефоном, как курица над яйцом! У меня и чек, и дзынь, и гордость — все при мне!

Звоню зятю. Зять приезжает, смотрит в мой телефон, смотрит в бумагу, потом на меня — и лицо у него становится такое деликатное-деликатное, с каким молодые сообщают старикам, что те опять сваляли дурака.

«Тесть, — говорит, — вы зону перепутали».

— Как перепутал? Вот она, табличка, пять сто восемь, я своими глазами!

— Табличка, — говорит, — с той стороны улицы. А вы стояли на этой. А эта — пять сто десять.

Вот тут, братцы мои, у меня под ребрами что-то и екнуло. Холодненько так екнуло, противно.

Выходит какая история. Оплатил я честь по чести. Три часа. Сто двадцать рублей. Только оплатил я не то место, где стоял мой «Логан», а место через дорогу, за две полосы, где стояла чужая пустая обочина. Я, значит, купил воздух над чужим бордюром. Оплатил пустоту. А свой родной кусок асфальта, под собственными колесами, — оставил безбилетным.

И пока я у дочери пирожки ел да гордился, машина моя, выходит, стояла зайцем. Неоплаченным зайцем. А по улице ездит такая специальная машинка с камерой — ездит и всех зайцев щелкает. Она моего и щелкнула.

Пошел я, конечно, справедливость искать. Написал жалобу — обстоятельно, как умею. Дескать, платил, вот чек, деньги-то с карточки ушли, они у вас, гражданин казенный дом, лежат. Верните хоть их, коли штраф берете.

Отвечают вежливо. Отвечают так вежливо, что аж тошно. «Ваш платеж, — пишут, — успешно поступил за парковочную сессию в зоне пять тысяч сто восемь и вопросов не вызывает».

Вопросов не вызывает! Я им про свои колеса, а они мне — про успешный платеж. Стоял в одном месте, платил за другое, а виноват, извольте видеть, в третьем.

Короче, братцы. Заплатил я и сто двадцать рублей за пустоту, и три тысячи штрафу за собственную машину. Одну поездку — а платил дважды. Дочь говорит: папа, да брось ты в центр ездить, я сама к тебе приеду. Нет уж.

Теперь я делаю проще. Не доезжая до дочери трех кварталов, бросаю «Логан» в тихом дворе, где бордюр еще ничей, а сам иду пешочком. И знаете, что обиднее всего? Здоровее стал. Врач в поликлинике послушал, головой качает: молодцом, говорит, дедушка, сердце как у юноши. Ходите больше.

Хожу.

А мимо той зоны пять сто восемь, где я воздух-то оплатил, я всякий раз прохожу. И, извиняюсь, шляпу над ней приподнимаю. Как над могилкой знакомого.

Оплачено ведь.