讽刺小说 11月19日 14:38

Панорама, или Как я для вечности принарядился, да не с того боку попал

Солидным человеком я, братцы мои, всегда желал казаться. Не быть — быть солидным хлопотно, тут и живот нужен, и бас, и чтоб при ходьбе не частить. А казаться — это дешевле, а виду куда больше.

И вот через эту самую солидность я прошлой осенью на весь двор и прогремел. На одной машине. С шаром на крыше.

Началось все в домовом чате. Чат у нас называется строго — «Наш двор, корпус 2», и сидит в нем, почитай, весь подъезд, включая покойного Генриха Осиповича, которого выписать некому. И вот пишет туда Зинаида Марковна, старшая, женщина при должности и при голосе:

«Граждане. Завтра-послезавтра по кварталу проедет машина, снимает панорамы для карт. На крыше шар такой, на палке. Просьба двор прибрать и белье с балконов снять».

Другой бы прочитал — ну, едет и едет, мало ли что по кварталу ездит. А я, братцы, как про шар прочитал — так во мне что-то и дернулось. Будто кто-то изнутри локтем толкнул.

Вечность.

Вот вы вдумайтесь. Снимут раз — и стой ты там на карте до скончания века. Внук мышкой поведет — а там я. При жизни я кто? Пенсионер Коркин, бывший старший товаровед. А на карте я — достопримечательность. Навсегда. Пока интернет не выключат.

И я, значит, стал готовиться.

Первым делом — куртка. Старую, в которой я картошку вожу, на карту не поедешь. Заказал на маркетплейсе ветровку, песочного колеру, солидную такую, с воротником-стойкой. Две тысячи триста, доставка в пункт выдачи бесплатно. Примерил дома — и сам себе, не скрою, понравился. Стою перед зеркалом, подбородок держу этак слегка кверху, будто вдаль гляжу, в будущее. Хорошо.

Потом стал думать над позой.

Поза, братцы мои, в таком деле — главное. Просто стоять — глупо: подумают, человека прихватило. Сидеть на лавке — несолидно, будто бездельник. Я придумал так: встану у клумбы, рука в кармане, вторая будто бы на газету опирается (газету специально купил, «Вестник района», четырнадцать рублей), лицо спокойное, задумчивое. Государственный человек на отдыхе. Любуется природой.

А для полной картины я у соседки, Нюры с третьего, выпросил собачку. Болонку. Чтоб, значит, при собачке — оно сразу видно: не абы кто, а хозяин жизни, вышел моцион справить со своим питомцем.

Собачку звали Персик. Персик меня не любил. Но за колбасу терпел.

И вот встал я с утра пораньше. Ветровка. Газета. Персик на поводке. Подбородок кверху. Стою у клумбы, гляжу вдаль, в будущее.

Жду.

Час стою. Два стою. Персик три раза сел, один раз лег и один раз сделал лужу — прямо на мою позу, негодяй. Машины нет. Люди идут мимо, здороваются, спрашивают, не плохо ли мне. «Отдыхаю», — говорю сквозь зубы, подбородок не роняя.

И назавтра встал. И на третий день. Три дня, братцы, я у этой клумбы отстоял, как часовой у вечного огня, только огонь — это я сам, и горю я зазря.

А на четвертый день в чате — пляска.

Зинаида Марковна пишет: «Граждане, обновились карты! Зайдите, полюбуйтесь на наш дворик!» И ссылочка. И под ссылочкой — хохот сплошной, одни эти желтенькие рожицы, которые от смеха слезы пускают. Штук сорок.

Я, не чуя беды, захожу. Веду мышкой по двору. Вот моя клумба. Вот лавка. А у мусорных баков — человек.

Согнутый.

Задом к вечности.

В клетчатом халате, в галошах на босу ногу, он по локоть залез в бак и что-то там выуживает — с таким, знаете, усердием, с каким иные клады ищут. И это, братцы мои, я. Коркин. Бывший старший товаровед.

Оказалось-то вот что: машина проехала не днем, а в первое же утро, в шесть сорок, когда я, не дождавшись и не одевшись, выскочил мусор вынести да перчатку в бак нечаянно уронил. И полез. А шар на крыше — щелк. И нету больше старшего товароведа. Есть на карте, для всех веков и народов, гражданин в халате, который чем-то в помойке занят, и видно его аж с четырех сторон, потому что камера, подлая, кругом снимает.

Зинаида Марковна приписала: «А это кто ж такой хозяйственный у нас?»

Я не ответил. Ветровку сдал обратно, по браку — сказал, воротник трет. Персика вернул. Газету прочитал от нечего делать.

А на карту с тех пор не хожу. Внук, правда, повадился показывать друзьям: «Это мой дед, он навсегда». Гордится. И я, братцы, под конец рассудил так: другой всю жизнь солидность на себе носит, пыхтит — а помрет, и через год никто не вспомнит, был ли он на свете. А я вот — есть. На карте. Пусть и задом. Зато, можно сказать, обессмертился.

Только халат, ей-богу, мог бы выбрать поприличнее.

1x
加载评论中...
Loading related items...

"保持写作的陶醉,以免现实摧毁你。" — 雷·布拉德伯里