Пальто, или Как я в театре чужим человеком заделался

Есть люди, которые ходят в театр ради искусства. А я, братцы мои, по темноте своей ходил туда ради пальто.

Пальто было — заглядение. Новое, драповое, мышиного колера, а воротник — под каракуль. То есть кролик. Стриженый. Но издали, да в вечернем-то сумраке, кто там разберет, кролик на мне или целый морской котик.

Купил я его к празднику. Восемь рублей с получки отвалил, да еще месяц потом чай без сахара пил. Ну да не в сахаре счастье.

И вот повел я супругу в театр. «Гигант». Билеты по рубль двадцать, галерка, но все же не с улицы люди.

Пришли. Разделись. Гардеробщик там, Игнатьич, старичок дремучий: руки трясутся, глаза слепые, а номерки сует быстро — привычка. Сунул мне жестянку: сорок шесть. Я ее в карман — щелк — и пошли слушать.

Ну, слушали. Про что — не скажу. Я, признаться, и не слушал; я сидел и думал про то, как буду выходить. Как подам номерок этак небрежно, через плечо. Как накину пальто — не в рукава, а на плечи, по-барски. И как весь театр ахнет: вон, дескать, человек пошел.

Мечта, братцы. Тихая, глупая, копеечная мечта маленького человека.

Кончилось. Повалили в раздевалку — давка, толкотня, каждый первым лезет. Дамы визжат, кому-то калошу отдавили, кто-то чужой локоть жует. Игнатьич в своем окошке мечется, как карась в бредне.

Подаю номерок. Он глянул мимо, нырнул в вешалки — и выносит мне... батюшки.

Пальто. Да не мое. Черное, тяжелое, воротник — бобер. Настоящий бобер, я кролика теперь за версту на ощупь чую, так вот это был не кролик. Подкладка шелковая. Пуговицы — с якорьками.

Стою. И соображаю: перепутал старик. Не сорок шесть выдернул, а шестьдесят четыре — цифры-то, известное дело, друг на дружку похожи, коли спешить да не видеть.

Открыть бы рот. Сказать: дедушка, обознался ты.

А не сказал.

Что-то во мне в ту минуту повернулось нехорошее. Мелкое, стыдное, а цепкое. Гляжу я на этот бобровый воротник — и рука сама в рукав лезет. Свое, думаю, кроличье, потом надену. Успею. А сейчас — примерю разок, для полноты чувства, генеральскую эту шинель.

Надел.

И тут открылось, что владелец бобра был мужчина обстоятельный. В смысле — тучный. Пальто село на меня, как балахон на плетень: плечи до локтей, полы по земле метут, рукава повисли — рук не видать, одни ногти. Стою я в нем — не человек, а колокол. Язык внутри.

Супруга шепчет: сними, срамота. А во мне гордость уже взыграла, дурная. «Это, — говорю ей, — свободного покрою. Так нынче в столицах носят. Реглан».

Вышли на улицу. Идем. Я полами подметаю Литейный, воротник бобровый до самых бровей поднял, ступаю медленно, значительно — пущай видят. Прохожий один обернулся, хмыкнул. Я подумал: завидует, бедняга. А он, поди, думал: вон мешок с картошкой шагает, а сверху зачем-то человек приделан.

Ну, дошли. Дома я перед зеркалом повертелся. Подкладку шелковую супруге показал, пуговицы с якорьками потрогали оба. Лег спать королем.

А наутро — стук.

Открываю. Стоит гражданин. Тучный — я такого и ждал. А на нем, братцы... на нем мое пальто. Мышиное. Только сидит оно на нем — не приведи господь: пуговицы не сходятся, по шву на спине трещина в ладонь, воротник мой кроличий торчком стоит, как ерш обиженный. Влез человек с горя в чужое, малое, понатужился — да и лопнул.

За ним — управдом. И милиционер. Для верности.

Молчали недолго.

Разделись мы тут же, в дверях, обменялись обратно. Он в свой бобер вплыл — и сразу генерал, сразу персона, сразу человек при воротнике. А я в свое гляжу — и не узнаю. Спина порота, пуговица с мясом, подол в грязи с того самого Литейного, который я же вчера им, как метлой, и вычистил.

Милиционер бумажку было достал. Да гражданин рукой махнул: не надо, мол, и так все видать. И то правда.

Ушли.

Стою я, братцы, посреди комнаты в своем кролике. За один вечер барства — прореха на спине, пуговица долой да полны карманы стыда.

Вот и считай.

За чужой бобер я своим кроликом заплатил. И, промежду прочим, дорого вышло: бобра-то поносил всего два квартала, а срам ношу до сих пор.

С той поры, как иду в театр, номерок в кулаке зажимаю намертво. И, пальто получая, первым делом воротник щупаю: мое ли, кролик ли. Кролик. Ну, слава те. Значит — я.