Палец коллежского асессора Скворцова, или Новый петербургский казус

Прошло, положим, года три. Или четыре — кто ж их считает, эти годы; в Петербурге они летят, как курьерские, только шинель придерживай да гляди, чтоб калошу не увели.

Майор Ковалев меж тем расцвел. Нос его, воротившийся на законное место между двух щек, сидел теперь смирно, никуда не отлучался, по проспектам в шитом мундире не разъезжал и в Казанский собор молиться не заходил. Ковалев им нахвалиться не мог. Утром, бывало, встанет, подойдет к зеркалу — тут ли? Тут. Слава тебе господи. И щелкнет по нему пальцем, любя.

Женился ли он? Нет. Все приглядывался.

Но история наша, признаться, вовсе не о майоре. Бог с ним, с майором, пускай приглядывается. История наша о некоем коллежском асессоре по фамилии Скворцов, Иване Афанасьевиче, служившем по департаменту, о котором сказать что-нибудь определенное затруднительно, потому как департаменты нынче все на один манер: серые стены, зеленое сукно, и чернильный дух такой, что муха, влетев, тут же поворачивает обратно.

И вот в одно утро — а утро было такое, знаете, петербургское, когда небо цвета застиранной простыни, и с Невы тянет не то сыростью, не то самою смертью, — проснулся Иван Афанасьевич и обнаружил, что у него пропал палец. Указательный. Правой руки.

Он сперва подумал — отлежал. Бывает: заснешь на руке, она и онемеет, висит как чужая, шевелишь ею, а она не твоя. Потряс. Подул. Пощупал левою рукой то место, где надлежало быть пальцу, — а там гладко. Ровно. Будто и не рос никогда. Кожа розовая, младенческая, и даже не болит.

— Это что ж такое, — сказал Скворцов вслух и сам испугался своего голоса.

Потому что палец-то — не пустяк. Пальцем он подписывал бумаги. Пальцем указывал писарю, где ставить нумер. Пальцем, наконец, грозил половому в трактире, когда тот приносил стерлядь несвежую. А ныне чем грозить? Кулаком грозить неприлично, кулаком грозит мужик, а не чиновник восьмого класса.

Скворцов оделся кое-как — а поди оденься одною левой, пуговицы не слушаются, скользят, будто нарочно, — и выбежал на улицу. Куда бежать, он и сам не знал. К лекарю? Засмеет лекарь. К начальству? Начальство скажет: пьете, милостивый государь, оттого и мерещится. А ведь не пил. То есть пил, но в меру, в казенную петербургскую меру, когда и не пить нельзя, и напиться некогда.

И вот бежит он по Гороховой, придерживая обрубок в рукаве, и видит: у самого подъезда одного дома — казенного, важного, с колоннами — стоит карета. А из кареты выходит... нет, тут надобно сказать осторожно, потому что читатель, чего доброго, не поверит, а я и сам не совсем верю. Выходит из кареты господин. Небольшого росту. В вицмундире. Собой ладный, розовый, с одною только странностью: весь он какой-то будто один сплошной палец. Продолговатый. И ноготь на макушке, отполированный, чистенький.

Скворцов так и обмер.

— Милостивый государь! — крикнул он, забыв всякий чин и приличие. — Милостивый государь, да ведь вы... вы мой палец!

Господин обернулся. Смерил Скворцова взглядом сверху донизу — а как это делает палец, не спрашивайте, но делает, и очень надменно.

— Вы ошибаетесь, — сказал он тонким голосом. — Я надворный советник. Служу по особым поручениям. А вы, судя по обшлагам, всего лишь коллежский асессор. Между нами, сударь, дистанция.

— Да как же дистанция, — залепетал Скворцов, — когда я вас, можно сказать, тридцать лет при себе носил! Ногти вам стриг! В чернила макал!

Но палец уже поднимался по ступеням — важно, неспешно, слегка кланяясь встречным. Швейцар распахнул перед ним двери. И двери затворились.

Что делал Скворцов после — доподлинно неизвестно. Одни говорят, будто подавал он прошение в самые высокие инстанции, да прошение вернули за неимением подписи. Другие — будто спился и помер в третьей роте у какой-то чухонки. Третьи же, самые дотошные, уверяют, что палец недолго пробыл в чинах: проворовался, взяли его с поличным на казенном подряде, и был он высочайшим повелением водворен обратно на скворцовскую руку — да так грубо, что Иван Афанасьевич с той поры уже ничего им не подписывал, а все больше грозил.

Вот какая история приключилась в северной столице нашего обширного государства. И, как ни поверни, как ни приложи к ней разум — а что-то в ней все же есть. Редко, но бывает. Кто что ни говори — бывает.