Отметка минус пятьсот, или Как я промерил чужую гору

Маркшейдер не копает. Маркшейдер приходит, когда все уже устали копать не туда.

Шурик Пермяков повторял это тридцать лет — сначала практикантам, потом молодым, которые путали отвес с удочкой, под конец просто себе, в пустой дежурке на горизонте минус четыреста. Воркута. Январь. За окном — темнота да поземка, скребущая стекло, будто просится внутрь.

Он как раз пил чай. Чай был из термоса с наклейкой «Лучшему деду» — внучка подарила, а другого под рукой не нашлось. Пол дрогнул. Лампа под потолком дернулась, как от щекотки, и погасла.

Темнота.

Обычно после толчка ждешь гул, потом сыпь мелочи сверху, потом тишину — и начинаешь считать, все ли живы. Но тут не было ни гула, ни сыпи. Был запах. Сухой, каменный, старый, какого в его шахте отродясь не стояло — там все пахло соляркой и мокрой породой. А этот камень пах как будто ему тысяча лет и его только что вскрыли.

Шурик открыл глаза.

Свод над ним уходил вверх метров на двадцать, и по своду, как трещины на льду, бежали линии. Светящиеся. Теплые, медовые. По линиям, если приглядеться, кто-то выдолбил знаки — не буквы, не цифры, а что-то вроде зарубок, которыми столетие назад метили штольни. Пещера. Огромная, как цех мартена, и вся заставленная домами, вырубленными прямо в скале. Лестницы, мостки, колодцы света.

— Приплыли, Александр Иваныч, — сказал он сам себе. Голос прозвучал глухо, камень глотал звук.

Перед глазами, прямо в воздухе, висела строчка. Он сначала подумал — в глазах после удара плывет. Поморгал. Строчка осталась.

[Глубина: −517. Чужак. Навык «Отвес»: 1. Доступно: Чтение Породы]

— Ну-ну, — сказал Шурик. Цифре он почему-то поверил сразу. Цифрам он верил всю жизнь больше, чем людям.

Люди, впрочем, не заставили себя ждать. Их было четверо, в кожаных передниках и круглых шапках, с фонарями, которые горели без всякого огня — просто камешек в оправе, и от него свет. Говорили не по-нашему, но в голове почему-то складывалось в слова. Главный — борода лопатой, глаза запавшие, усталые — ткнул в него пальцем и спросил что-то вроде: «Ты с Верхней Жилы или с Нижней?»

— Я с Воркуты, — честно ответил Шурик.

Борода не оценил.

Дальше было долго и путано. Его отвели в город — он назывался Глыбь, и это было честное название, — накормили лепешкой и грибной похлебкой (грибы тут растили на свету тех самых медовых линий), и объяснили в общих чертах расклад. Народ жил под землей столько поколений, что уже и не помнил, было ли когда небо. Держалось все на Жилах — светящихся трещинах, по которым шла сила. Чем ближе дом к Жиле, тем богаче хозяин. А читать Жилы, чувствовать, куда пойдет сила и где осядет порода, умела только Гильдия Отвесников. Отвесники были тут вроде жрецов. Ходили важно. Пальцем не шевелили без «воли камня».

— А камень-то что говорит? — не удержался Шурик.

Отвесник, которого к нему приставили — молодой, с бороденкой клочьями, звали Трок, — важно надул щеки:

— Камень говорит через Чутье. Отвесник чувствует жилу нутром. Это дар. Этому не учат.

Шурик хмыкнул. Он достал из кармана свой отвес — обычный, стальной, грузик на шнуре, с которым тридцать лет не расставался, — размотал и повесил на вытянутой руке.

— А вот у нас учат, — сказал он. — Это, брат, называется геометрия.

*

Беда пришла, как все беды, не вовремя и со стороны, с которой не ждали.

Нижний ярус Глыби — беднота, лачуги, подальше от Жил — вдруг начал кашлять. Сперва один дом, потом переулок, потом целый квартал. Люди засыпали и не просыпались. Гильдия сказала: гнев камня. Отвесники постановили, что Жила на Нижнем «испортилась», ее надо задобрить, бедноту отселить, а квартал запечатать. Тех, кто не ушел сам, собирались выводить силой.

Шурик спустился туда сам. Один. Трок увязался следом, трясясь и бубня, что это гиблое место и воля камня такова.

Внизу было душно. По-настоящему душно — не жара, а то особое давление в висках, которое Шурик знал, как собственное лицо в зеркале. Он снял с пояса термос «Лучшему деду», открутил крышку, оставил на полу у стены спичку — одну из тех, что завалялись в телогрейке. Чиркнул.

Огонек вытянулся, посинел снизу и лениво пополз вбок, к дальней стене, к свежей трещине в породе.

— Вот тебе и воля камня, — тихо сказал Шурик. — Газ у вас, ребятки. Из трещины сочится. Тяжелый, книзу стелется, потому и мрут те, кто в подвалах да в лежку. А наверху, где ваши Жилы и сквозняк, — чисто. Потому вы, богатенькие, и живете.

Трок смотрел то на синий огонек, то на Шурика, и в глазах у него что-то медленно переворачивалось.

[Чтение Породы: активно. Обнаружено: рудничный газ. Источник: разлом на −540. Навык «Отвес»: 3]

Система, зараза, подтверждала. Приятно, когда начальство на твоей стороне, пусть даже это голос в голове.

Лечить тут было нечем и некого. Лечить надо было воздух. Шурик вспомнил все, что знал про проветривание: тяга, депрессия, сбойка. Нужен был второй ход — отверстие выше по склону, чтобы легкий воздух пошел сверху, а тяжелый газ выдавило наружу через низ. Самотягой. Печкой, по сути. Шахта дышит, как печь, если ей дать два отверстия и перепад.

Он взял мел — обычный, строительный, тоже из кармана, вечно у него карманы как сельпо, — и прямо на стене начал считать. Углы. Высоты. Куда бить штрек, под каким уклоном, чтобы тяга пошла сама и не задохнулась через час.

Отвесники сбежались смотреть, как чужак малюет на стене и машет своей железкой на веревке. Борода-лопата сказал, что это кощунство: нельзя приказывать камню, камню можно только кланяться.

— Я не приказываю, — ответил Шурик, не отрываясь от стены. — Я просто знаю, куда он все равно пойдет. Разница, борода, невелика, а жить будете.

*

Били трое суток. Шурик не спал — ходил с отвесом, правил уклон, ругался так, что Трок втихаря записывал за ним незнакомые воркутинские слова, думая, что это заклинания. Когда пробили последний метр и склон вздохнул — по-настоящему, низом потянуло наружу, а сверху пришла струя чистого, — Нижний ярус перестал кашлять за одну ночь.

Цена была. Старый отвесник, тот самый Трок уже не молодой станет к концу, — нет, цену платил не он. Двое землекопов, которых Шурик гнал наверх из забоя, замешкались на минуту дольше, чем он рассчитал, когда порода пошла. Одного вытащили. Второго — нет. Шурик ошибся в своем расчете ровно на эту минуту, и минута стоила человека. Он потом долго сидел у заваленного штрека и смотрел на свой отвес так, будто это тот был виноват.

Перед глазами моргнуло:

[Навык «Отвес»: 7. Открыто звание: Горный Голова. Гильдия Отвесников: статус «спор»]

— Да пошли вы со своим статусом, — сказал Шурик пустоте.

Борода-лопата нашел его там же, у завала. Сел рядом, помолчал. Потом сказал, глядя не на Шурика, а на свои руки:

— Ты промерил то, что мы столько поколений чувствовали нутром. И ошибся на одного. А мы, со своим чутьем, хоронили целыми кварталами и говорили, что такова воля камня. — Он тяжело поднялся. — Есть еще одно место. Глубже. Минус тысяча. Там Жилы не светят — гаснут. Туда никто не спускался два поколения. Мы думали — туда нельзя. А теперь я думаю: может, просто некому было промерить.

Шурик смотал отвес, сунул грузик в карман, рядом с мелом и спичками.

Минус тысяча.

— Чаю только налью, — сказал он и потянулся за термосом. — С пустыми руками в такую глубь не ходят.