Откройте, служба проверяет газ

Слепой настройщик живет ушами. Это не жалоба — это ремесло.

Я не вижу клавиш. Мне не надо. Я слышу, как в квартире дышат стены, как оседает снег на жестяном карнизе, как за две комнаты, на кухне, капает неисправный кран — раз в четыре секунды, до-диез, если хотите знать. Люди думают, тьма — это пустота. Ничего подобного. Тьма полна. Она гудит, скрипит, шаркает тапками по паркету, тикает ходиками. В темноте не бывает тихо. Тихо бывает, только когда кто-то затаил дыхание.

Зовут меня Лев Борисович. Настройщик роялей и пианино, тридцать лет стажа, весь центр Москвы — мой. Арбат, Кропоткинская, Чистые пруды, Сретенка. Меня водит по клиентам мальчик из ЖЭКа за трешку в неделю, но чаще я хожу сам — трость, память в ногах, и запахи. Каждая улица пахнет по-своему. Мясницкая — пирожками из подвальчика и мокрым камнем. Чистые пруды зимой — дымком и катком, коньками по льду, детским визгом.

Я люблю зиму. Морозный воздух чище, звук в нем летит дальше, ровнее. И люблю после работы сесть в полночный троллейбус на «Аннушке» — там всегда включают приемник, и водитель, добрая душа, крутит Окуджаву:

«Полночный троллейбус, по улице мчи,
верши по бульварам круженье,
чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи
крушенье, крушенье...»

В ту зиму по городу пополз слух. Тихий, липкий. Будто ходит по квартирам человек, стучит средь бела дня и говорит одно и то же: «Мосгаз, проверка утечки». Форменное что-то, папочка под мышкой. Открывали — а кто открывает днем? Дети, кого мать оставила одних. Старики. Те, кто дома, когда взрослые на работе. Открывали. А дальше по подъезду шел слух еще тише, совсем шепотом, и слух этот был про топор.

Милиция говорила: не паникуйте. Не открывайте незнакомым. Я — что? Я и так никому не открываю, я двери в лицо не различаю.

В тот день я настраивал старенький «Красный Октябрь» в квартире на Гусятниковом. Хозяйка убежала в гастроном — «на пять минут, Лев Борисыч, посидите, чайник на плите», — а в комнате, я слышал, возились двое детей. Возились, шептались, катали машинки по паркету — вжик, вжик.

Я брал ноту за нотой. До. До-диез. И вдруг за стеной, у соседей — стук.

Не в дверь этой квартиры. В дверь соседей, через стенку. Три раза, костяшкой. Уверенно.

И голос. Мужской, ровный, почти ласковый:

— Хозяева? Мосгаз. Проверка утечки, откройте, пожалуйста.

Я замер с камертоном в руке. У соседей — я знал, я слышал их каждый день — жила бабушка да внучка лет восьми. Взрослые на работе до вечера. Я слышал, как зашлепали по полу маленькие тапки к двери. Как звякнула цепочка.

— Деточка, а мама дома? — спросил голос за стеной. Так мягко. Так терпеливо.

— Нет, только бабуля...

— Открой, милая, я быстро.

Я уронил камертон. Он зазвенел на паркете — ля, чистое ля, издевательски чистое. Я встал, нашарил стену, забарабанил по ней ладонью:

— Не открывайте! Слышите?! Не открывайте ему, звоните ноль-два!

За стеной все стихло.

Вот тогда стало по-настоящему тихо. Так, как я говорил, — когда кто-то затаил дыхание. Я стоял, вжав ухо в холодные обои, и слышал только собственное сердце да капель на кухне, раз в четыре секунды.

А потом — шаги. В коридоре. Не за стеной. Здесь. В квартире, где я был со мной двумя чужими детьми, которые перестали катать машинки.

Шаги приближались к комнате. Медленные. Тяжелые. От них поскрипывал паркет — я даже знал где: третья половица от двери всегда скрипела, я ее слышал сотню раз, но не под этими ногами.

Входная дверь. Я же слышал — хозяйка ее захлопнула, уходя. Захлопнула. Я это слышал.

Значит, он вошел раньше. И все это время стоял в прихожей. И стучал соседям не для того, чтобы войти к ним.

А чтобы я понял, кто уже здесь.

— Не бойтесь, — сказал голос совсем рядом. Ласковый. Терпеливый. — Я быстро.

Я ведь живу ушами. И последнее, что я услышал ясно, прежде чем все во мне оборвалось, — как в его руке что-то тихо стукнуло о дверной косяк. Что-то деревянное. С холодной сталью на конце.