Откройте шире

Лёша нашёл объявление на столбе. Бумажка промокла, чернила поплыли, но номер телефона — как нарочно — остался чётким. «Стоматолог. Ночной приём. Без очереди. Без документов». Зуб дёргал третью неделю. Не ныл — именно дёргал, будто кто-то внутри челюсти дёргал за нитку, привязанную к мозгу. Лёша набрал номер в половине одиннадцатого вечера, и трубку сняли на первом гудке.

Голос был мягкий. Слишком мягкий для человека, который берёт трубку так быстро.

— Болит?

— Да.

— Приезжайте. Улица Ткацкая, дом четырнадцать, вход со двора, цокольный этаж. Звоните в левый звонок.

Лёша записал на ладони. Потом стёр. Потом записал снова — уже на салфетке, потому что ладонь вспотела.

Он мог пойти в поликлинику. Мог потерпеть до утра. Мог выпить ещё ибупрофена и заснуть с подушкой, прижатой к щеке, как делал последние девятнадцать ночей. Но зуб — зуб решил за него. В двадцать три сорок боль стала такой, что Лёша стоял посреди кухни и мычал. Просто стоял и мычал, уперев лоб в холодильник.

Поехал.

Ткацкая, четырнадцать оказалась пятиэтажкой из серого кирпича, каким строили в семидесятых — или шестидесятых, или когда там строили такое уродство. Двор — тёмный, ни одного фонаря. Только окна на втором этаже горели синим, телевизорным. И откуда-то — Лёша не сразу понял откуда — доносилась музыка. ДДТ. Шевчук пел про последнюю осень, и голос его плыл над двором, как бывает, когда кто-то слушает на кухне с открытой форточкой.

«Что такое осень — это небо...»

Лёша нашёл дверь. Левый звонок. Нажал.

Открыли сразу. Мужчина лет пятидесяти, может шестидесяти — в полутьме не разберёшь. Белый халат. Не то чтобы белый — когда-то белый, сейчас скорее серо-жёлтый, цвета застиранной наволочки. На нагрудном кармане — ни бейджа, ни имени. Только ручка. Шариковая, синяя, колпачок обгрызен.

— Проходите.

Внутри пахло так, как пахнет в подвалах: сыростью, бетоном и чем-то ещё — Лёша не мог определить. Не гнилью. Скорее — химией. Как в больнице, но гуще, плотнее; запах, который оседает на языке.

Коридор. Лампа дневного света под потолком гудела и подмигивала — одна из двух трубок не работала, и свет получался какой-то полосатый. По стенам — кафель. Белый с голубой каймой, часть плиток треснула, часть отвалилась, и под ними проступал бетон с пятнами то ли ржавчины, то ли ещё чего.

Кабинет был в конце коридора. Кресло — старое, советское, зелёный дерматин, один подлокотник перемотан изолентой. Бормашина — древняя, с гибким рукавом, как у стоматологов в фильмах про войну. Рядом — стеклянный столик на колёсиках с инструментами: зонды, щипцы, что-то ещё, чего Лёша не знал названия.

И лампа. Хирургическая лампа на кронштейне, как глаз циклопа.

— Садитесь. Покажите, какой.

Лёша сел. Дерматин скрипнул, выдохнул воздух. Он открыл рот и ткнул пальцем в нижнюю левую шестёрку.

Доктор (доктор ли?) наклонился. Лёша почувствовал его дыхание — тёплое, с привкусом мяты и чего-то кислого.

— Ясно. Пульпит, запущенный. Нерв воспалён. Нужна анестезия. Вы согласны?

— Да, — сказал Лёша. — Да, конечно, делайте.

Укол. Лёша ненавидел уколы в десну — это как если кто-то вбивает раскалённую иголку прямо в кость, а потом ещё проворачивает. Но этот укол был другой. Мягкий. Тёплый. Десну залило теплом, потом щёку, потом всю левую половину лица, потом...

Потолок поплыл.

Нет. Не поплыл. Он просто перестал быть потолком. Стал чем-то плоским, белым, бессмысленным. Лёша хотел сказать «что-то не так», но язык уже не слушался. Не только язык — руки тоже. И ноги. Всё тело стало чужим, как костюм на три размера больше.

«Что такое осень — это камни...»

Музыка играла и здесь. Или — он слышал её откуда-то из коридора? Из двора? Из головы?

Темнота.

Он пришёл в себя не сразу. Сначала — звук. Гудение лампы. Потом — запах. Химия и что-то ещё. Металл? Потом — ощущение: он лежит. Не сидит в кресле — лежит. На чём-то плоском, твёрдом, холодном. И накрыт чем-то.

Простынёй.

Лёша открыл глаза. Потолок — другой. Не кабинет. Другая комната. Больше. Кафеля нет, только бетон и трубы под потолком. И лампа другая, тусклая, жёлтая.

Он попытался сесть. Получилось с третьего раза. Голова кружилась так, будто он выпил бутылку водки и покатался на карусели. Босые ноги коснулись пола — линолеум, ледяной.

Футболка задралась. Лёша машинально потянул её вниз и остановился.

На правом боку — от рёбер до бедра — шёл шов. Аккуратный, ровный, заклеенный медицинским пластырем. Пластырь был свежий. Кожа вокруг — жёлтая от йода.

Лёша смотрел на этот шов и не мог вдохнуть. Не от боли; боли пока не было — обезболивающее ещё держало. Он не мог вдохнуть, потому что мозг отказывался собрать картинку. Зуб. Он пришёл лечить зуб. Это стоматолог. Стоматолог. Зуб.

Он потрогал шов пальцами. Нитки. Настоящие хирургические нитки.

— Вы проснулись? Хорошо.

Голос — тот же. Мягкий. Доктор стоял в дверном проёме. Халат — тот же. Руки — в перчатках, латексных, но перчатки были не стоматологические, а хирургические, длинные, до локтя. И на правой перчатке — мазок. Бурый.

— Что вы... — Лёша услышал свой голос как чужой, хриплый, тонкий. — Что вы сделали?

— Зуб, — сказал доктор. Он улыбнулся. Зубы у него были идеальные. Неестественно идеальные — ровные, белые, одинаковые, как на рекламе виниров. — Зуб я посмотрел. Нерв пока не удалил, нужен повторный приём. А вот...

Он помолчал. Снял перчатку. Под ней — рука, сухая, с длинными пальцами пианиста.

— ...операционный материал я изъял. Вы не волнуйтесь. Одной почки вполне достаточно. Люди живут. Долго живут. Некоторые.

Лёша попытался встать. Ноги не держали. Он съехал со стола, ударился коленом об пол и пополз к двери — именно пополз, на четвереньках, как ребёнок, как животное. В голове билось одно: выход. Где выход.

Коридор. Тот же, с полосатым светом и треснувшим кафелем. Или другой — Лёша уже не понимал. Двери. Много дверей. Он толкнул первую — заперто. Вторую — заперто. Третью — она подалась.

Внутри было темно. Но Лёша увидел.

Холодильники. Медицинские, с прозрачными дверцами, с голубоватой подсветкой изнутри. Четыре штуки вдоль стены. И в каждом — контейнеры. Маркированные. С датами. С буквами.

Он не стал читать. Не хотел знать.

За спиной — шаги. Мягкие. Неспешные.

— Вы зря ходите, — сказал доктор откуда-то из коридора. Голос звучал ровно, без раздражения, без угрозы; так говорят с ребёнком, который встал ночью попить воды. — Швы разойдутся. Ложитесь. Я вызову вам такси.

Такси. Он вызовет такси. После того как вырезал почку.

Лёша нашёл ещё одну дверь. Железную, тяжёлую, с рычагом вместо ручки. Навалился. Рычаг подался с визгом — металл по металлу, — и дверь открылась в ночь.

Двор.

Тот же двор, тёмный, без фонарей. Воздух — осенний, с горечью палых листьев и дымом, кто-то жёг костёр где-то за гаражами. И музыка. Всё та же. Шевчук пел: «...последняя осень, последняя осень...» — как заевшая пластинка, как молитва, как проклятие.

Лёша шёл через двор босиком. Асфальт был мокрый, холодный, с ямами. В одной из ям стояла лужа, и в луже отражалось окно — единственное освещённое окно на первом этаже. Цокольный. Кабинет.

Он обернулся.

В окне стоял доктор. Смотрел. Улыбался теми своими идеальными зубами.

А потом — рядом с ним, в окне — Лёша увидел второго человека. Нет, не человека. Силуэт. Меньше. Уже. Кто-то сидел в кресле — в том самом кресле с зелёным дерматином и подлокотником в изоленте. Следующий пациент.

Музыка оборвалась.

Лёша побежал. Бок полыхнул болью — тупой, глубокой, рвущей. Он бежал, и боль билась внутри в такт шагам. А зуб... зуб по-прежнему дёргал. Всё так же. Нитка, привязанная к мозгу.

Никто его не догонял. Никто не кричал «стой». Никто не бежал следом.

Это было хуже всего.

Через три квартала он остановился у круглосуточной аптеки. Аптекарша — женщина лет сорока с усталым лицом — посмотрела на него поверх очков.

— Вам скорую?

— Нет. Нурофен.

— У вас кровь на футболке.

Лёша посмотрел вниз. Действительно — пятно расползлось по правому боку, тёмное, влажное. Он потрогал. Пальцы стали красными.

— Нурофен, — повторил он.

Она дала. Он выпил две таблетки прямо там, у окошка, запивая водой из бутылки, которую аптекарша протянула молча.

Зуб дёргал.

Он вызвал такси. Настоящее, своё. Сел на заднее сиденье. Водитель — молодой парень с бородой — включил радио. Из динамиков поплыло:

«Что такое осень — это небо...»

Лёша попросил выключить.

Дома он снял футболку. Шов был на месте. Ровный, аккуратный; работа профессионала, если это слово вообще применимо к тому, что произошло. Он стоял перед зеркалом в ванной и трогал его — снова и снова — пытаясь поверить.

Потом он сел на край ванны и достал телефон. Набрал 112. Положил трубку. Снова набрал. Снова положил.

Что он скажет? Что пошёл к стоматологу без лицензии, по объявлению с фонарного столба, ночью, и у него украли почку? Ему скажут: сами виноваты. Или: вы пьяны? Или: ждите, мы приедем. И приедут через сорок минут, а к тому времени на Ткацкой, четырнадцать уже не будет ни кабинета, ни холодильников, ни доктора с идеальными зубами.

Он знал это. Откуда-то — знал.

Лёша лёг на кровать. На левый бок — правый гудел, пульсировал, жил своей отдельной больной жизнью. Потолок белый. Тишина. За окном — октябрь, три часа ночи, город спит.

Зуб дёргал.

Он закрыл глаза и подумал: завтра пойду в нормальную клинику. С утра. По записи. С паспортом.

А потом — на самой грани сна — телефон зазвонил. Номер незнакомый. Лёша знал, что не надо отвечать. Знал так же твёрдо, как знал, что у него теперь одна почка.

Он ответил.

— Вы забыли записаться на повторный приём, — сказал мягкий голос. — Нерв всё ещё воспалён. Я жду вас завтра. В то же время.

Пауза.

— И не волнуйтесь. У вас ещё есть чем заплатить.