Осталось три

«Ресурс» поставили как обновление. Не спросив.

Аркадий не помнил, чтобы что-то качал — просто однажды в телефоне завелась серая иконка с песочными часами. Он ткнул спросонья. И увидел большую цифру: 214. А ниже, мелким, будто извиняясь: «Поездок на маршруте 27 — осталось».

Сначала он решил — реклама проездных. Развод для пенсионеров. Он и был почти пенсионер, если честно: пятьдесят восемь, сторож в гаражном кооперативе на окраине, ночные смены через две. Автобус двадцать семь вез его от дома до кооператива каждое утро и каждый вечер обратно, двадцать три минуты, если без пробок, и он знал этот маршрут, как трещину на собственной пятке.

Двести четырнадцать.

Он пролистал вниз. Так, из вредности.

А там было еще.

«Чашек кофе из турки — 891». «Стрижек — 46». «Разговоров с Валентиной (быв. супруга) — 12». И в самом низу, отдельной строкой, чуть крупнее остальных, как будто программа знала, куда бить:

«Объятий с Надей — осталось 3».

Надя. Дочь. Двадцать шесть лет, живет на другом конце города, приходит по субботам с контейнером борща и виноватым лицом. Они обнимались в дверях — коротко, неловко, он всегда хлопал ее по спине, как футболиста после гола. И вот.

Три.

Аркадий отложил телефон на кухонный стол экраном вниз. Как будто накрыл ладонью что-то живое, чтоб не сбежало.

Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был так себе — растворимый, из синей банки.

*

День он проходил как пришибленный.

Смысла в цифре не было никакого — он это понимал. Мало ли что телефон нарисует. Алгоритм, статистика, экстраполяция по прошлым данным; в новостях как раз мелькало — городская программа, «прогноз бытового ресурса», пилот в трех районах, чтобы «люди осознаннее относились». К чему относились — не уточнялось. К автобусам, видимо.

Но три объятия.

Он сидел в своей будке у шлагбаума, грел руки о кружку и считал. Если по субботам — это три недели. Меньше месяца. А потом что? Надя перестанет приходить? Уедет? Он? Он — что?

Стоп.

Аркадий встряхнулся. Ерунда. Программу можно снести. Он снесет ее вечером, и все.

Он не снес.

*

В субботу он ждал дочь с утра. Побрился, хотя обычно по выходным зарастал. Поставил турку — не растворимый, настоящий, из пачки, которую держал для нее. Руки, он заметил, чуть подрагивали, и это его разозлило: пятьдесят восемь лет, а трясется из-за картинки в телефоне.

Надя пришла в час. Борщ, контейнер, виноватое лицо — все как всегда.

И обняла его в дверях.

Аркадий на этот раз не хлопнул ее по спине. Он просто стоял и держал — секунду, две, пять, — вдыхая запах ее шампуня и уличного холода, и в груди что-то сдвинулось и тяжело осело, как снег с крыши.

— Пап, ты чего, — сказала Надя, отстраняясь. — Раздавишь.

— Ничего. Соскучился.

Она посмотрела на него внимательно. Дочь у него была глазастая.

Потом они пили кофе, и она рассказывала про работу — что-то про перевод в филиал, про новый город, про «может, надо соглашаться». Он кивал и не слушал. Он под столом достал телефон.

«Объятий с Надей — осталось 2».

*

Всю следующую неделю Аркадий воевал с числом два.

Он придумал план — идиотский, он сам понимал, но. Если каждое объятие уменьшает счетчик, а объятий осталось всего ничего, значит, надо их растянуть. Приходить к ней. Обнимать реже. Экономить. Как последние спички в лесу.

Он даже позвонил ей в среду — просто так, чего раньше не делал, — и услышал в трубке настороженное: «Пап, что-то случилось?» Ничего, сказал он. Просто. Как ты там.

В субботу он открыл дверь и — руки сами потянулись — но он сдержался. Не обнял. Кивнул, пропустил в прихожую.

Надя замерла.

— Ты обиделся, что ли, — сказала она. — Из-за филиала?

— Нет.

— Ты какой-то странный последние недели.

Он молчал. Она разулась, прошла на кухню, и весь вечер между ними висело что-то — плотное, холодное, липкое, как непромытая посуда. Она ушла раньше обычного. В дверях не обняла — он же сам не стал, и она не стала.

Счетчик остался: 2.

Аркадий сел на табурет в прихожей и вдруг понял, что натворил. Он экономил объятия так усердно, что чуть не потерял дочь вообще. Не по счетчику. По-настоящему.

*

В воскресенье он поехал к ней сам.

Первый раз за — он даже не помнил, за сколько. Двадцать седьмой автобус, потом метро, потом еще маршрутка; он смотрел, как за окном ползет чужой район, и сжимал телефон в кармане, не глядя на экран.

Надя открыла — в домашнем, растрепанная, удивленная.

— Пап?..

И он обнял ее. Сразу, в дверях, крепко, без всякого расчета, потому что напугался — по-настоящему напугался, впервые за долгое время боясь не смерти, не болезни, а вот этого: что дочь от него отвернется, пока он тут спички считает.

— Прости, — сказал он ей в макушку. — Я дурак старый. Ты езжай в свой филиал, если надо. Только звони. Ладно? Звони мне.

Надя всхлипнула ему в плечо.

— Я думала, ты не хочешь, чтоб я уезжала. Думала, ты поэтому.

— Хочу, чтоб тебе хорошо. Езжай.

Они просидели до вечера. Она показывала фотографии квартиры, которую присмотрела там, в новом городе; он кивал и правда слушал. Уже в дверях, уходя, он машинально глянул в телефон.

И замер.

«Объятий с Надей — осталось 47».

*

Он стоял на лестничной клетке и тупо смотрел на цифру.

Сорок семь. Не два. Не три. Сорок семь.

Потом до него дошло — медленно, как холодная вода в ботинок.

Программа считала не судьбу. Она считала его. Его планы, его маршруты, его молчаливое, глубоко зарытое решение — обидеться, отдалиться, отпустить дочь в ее филиал и тихо остаться одному в квартире с турка́ми и ночными сменами. Он ведь уже почти все решил, там, внутри, где сам себе не признаешься. Реже видеться. Не мешать. Отойти в сторону, как отходят старики.

Алгоритм просто прочел это раньше, чем он сам.

Три объятия — это было не про Надю. Это было про Аркадия, который собрался исчезать.

А теперь он передумал. И число подскочило.

Он ехал домой на двадцать седьмом — «поездок осталось 209», все падало, все когда-нибудь кончится, и автобусы, и кофе, и стрижки. Пусть. Он смотрел в темное окно, за которым плыли желтые окна чужих квартир, и впервые за долгое время не считал.

В телефоне тихо тикнуло. Он не стал доставать.

Пусть их будет сколько будет. Главное — не он теперь решал, что мало.