Особый сорт

Ноябрь. Вот именно — ноябрь, и это как-то важно, хотя вряд ли кому-то при первом прочтении это само по себе скажет.

Приехали закрывать сезон. Сливать из труб воду, розы прикрывать лапником, из сарая натаскать чего-нибудь ненужного, а потом зимой вдруг окажется, что именно это спасает жизнь. Один и тот же ритуал каждый год. Калужская область, СНТ «Рассвет», участок сорок семь — шесть соток глины, две яблони и дом, который отец строил... ну, долго. Тринадцать лет, говорит.

Лена в машине сидела. Не вылезла. Три градуса мороза, промозглая сырость, ветер с поля режет по щекам — да, можно понять её безмолвный протест. Я пошёл.

Зинаида через забор.

Забор у нас профлист, два метра, зелёный — красит его каждый год, или примерно так. Но Зинаида небольшого роста, голос у неё выработан годами: профлист не преграда. Она всегда на участке, это уже факт. Закрытие сезона, его открытие, июльская жара, середина июня — Зинаида там, и всё. За семьдесят ей. Когда именно перевалило за эту цифру — никто толком не знает, да и спрашивать как-то... неловко.

— Дима! Димочка! Иди-ка сюда, покажу тебе кое-что.

Подошёл. Зинаида со своей стороны забора, в ватнике (синяя, потёртая), платок на голове, и в руках — миска. Пластмассовая, жёлтая, такие продают в «Фикс Прайсе» пачками, тридцать рублей за штуку, может, и дешевле. В миске — ягода. Голубика.

Крупная. Крупная, как это неправильно для голубики — почти виноград. Тёмно-синяя, матовая, как будто напудрена. И запах — во ноября! Запах такой, что совсем не ноябрь. Август, солнце палит, кусты под ягодами трещат, воздух сладкий, перебродивший. Не сейчас. Не при трёх градусах.

— Зинаида Петровна, откуда это у вас? — спросил я. Потому что ноябрь. Вот именно из-за этого.

— Сорт особый, — ответила она. Улыбнулась — улыбка хорошая, по-бабушкиному, морщины у глаз, добро в лице. — Бери, не робей. Леночке отнеси. Может, дети у вас есть? Тогда детям.

Детей нет. Она это каждый раз спрашивает, словно забывает.

Я горсть взял. Просто так, по привычке, как берёшь через забор, не раздумывая, вежливость такая или остатки совести — положил в рот. Ягода лопнула, разошлась во рту, и вкус... Голубика — это знают все — кисло-сладкая. Эта — нет. Просто сладкая, без кислинки, совсем. Как мёд, но с текстурой ягоды, с этой плотностью, с косточками. Неправильное что-то, я сразу почувствовал. Или нет, почувствовал потом, когда всё началось.

— Вкусная, — сказал я.

— Ешь ещё. Не стесняйся. Ешь, деточка.

Я пакет набрал. Полтора литра, не меньше. Отнёс Лене в машину. Она попробовала, глаза расширила (удивление или что-то ещё?), съела, кажется, стакан. После этого мы возились с кранами, я матерился по привычке, Лена розы укрывала, обычное дело. Затемно уехали.

М3. Два с половиной часа до Москвы, если дорога не встанет. Лена включила колонку, «Комсомольск» пошёл — не люблю, но спорить не стал. Тянулись за окном фонари, редкие, жёлтые, между ними — ничего, абсолютная чёрнота подмосковной трассы в ноябре.

Посмотрел на свои руки.

На руле. Они — синие. Не оттенок. Синие. Как будто обе руки макнул в чернила до запястья. Ногти, подушечки пальцев, складки на суставах — всё одного цвета.

— Лен.

Она подняла ладони. То же самое. Синие, как у трупа.

— Голубика, — сказала она. — Отмоется.

Но не отмылось. Ни той ночью, ни утром, ни через день. Я щёткой тёр, содой, лимонным соком — ничего. Синева словно в коже сидела, постоянная, как наколка. К четвергу я уже не обращал внимания; коллеги посмотрели, плечами пожали, кто-то пошутил про чернику.

В пятницу.

Свет.

Нить тонкая, синяя, от пола к потолку, в углу коридора, между вешалкой и стеной. Моргнул — пропала. Потёр глаза. Опять — нить. Тоньше волоса, ультрафиолет почти, синий такой, что режет глаз. Дрожит, как гитарная струна, когда щипок отпустишь.

— Лен, подойди сюда.

Пришла. Стоит.

— Где смотреть-то?

— Угол. Синее. Нитка.

Потом стояла. На угол смотрела, потом — на меня. На меня, а не на угол.

— Там ничего нет, Дим.

Ладно. Может быть. Усталость, поздно сплю, витамин D, кровь пуста. Лёг спать, про нить забыл.

Но в субботу их было уже три.

Две в спальне, одна на кухне. Мерцают, тонкие, живые. Я руку протянул — пальцы прошли сквозь. Никакого сопротивления. Но видны. Видны же!

Лена не видит.

Воскресенье. Гудение началось.

Тихое, ровное, как трансформатор за стеной, только за стеной — Петровы с телевизором, за другой — бабушка с кошками, трансформатора там нет. Гудит откуда-то изнутри, или отовсюду, или это я гудю внутри себя. Проверил трубы, вентиляцию, холодильник выключил, вилку вытащил. Квартира в полной тишине и темноте. Всё выключено. И гудит.

Лена спала.

Я на кухне сидел, синие пальцы в стол уперли, и слушал. «Всё решено» в голове крутилась — мелодия, по кругу, мягкие синтезаторы, ласковая, и не отогнать её.

Понедельник, работа.

Павелецкая. Офис. Сорок человек, опенспейс, кофемашина жужжит. Нитей нет — проверил. Гудения тоже нет. Нормально.

Позвонила мама.

— Дим, слушай. Мы с папой вашу голубику попробовали. Ты нам оставил, помнишь?

Не помнил. Мы не оставляли. Но пакет — жёлтый, «Фикс Прайс» — я вдруг вспомнил, что видел на маминой кухне. Когда заезжали. В субботу? Или воскресенье. Не помню почему.

— Вкусная, — сказала мама. — Только руки синие. Не отмываются.

Я хотел сказать: не ешь больше. Открыл рот, подумал почему-то — и не сказал. Мысль: а почему? Голубика и голубика. Сорт. Особый.

Ночью проснулся.

Без четверти три. Цифры на телефоне светят зелёным. Рядом Лена дышит ровно. И из коридора — голос. Как из колодца, тихо.

— Ешь ещё, деточка. Ешь.

Зинаида. Ватник. Платок. Жёлтая миска. Она на даче, в ноябре, в снегу, в Калуге. Она всегда на даче. А мы — четырнадцатый этаж, Бутово, двести километров.

Встал. Вышел в коридор.

Нитей — десятки.

Они углы заполняли, с потолка свисали, перекрещивались как паутина, синие, пульсирующие, живые, материальные чуть ли не. Гудение — громче теперь.

Голос из первого угла. Того самого. Вешалка, стена.

— Особый сорт, Димочка. Для своих выращиваю. Для хороших людей.

Я стоял. Ноги не двигались ни туда, ни сюда. Гудение входило в кости, в кровь. Чувствовал его в зубах, в скулах, в рёбрах — словно кто-то смычком по скелету моему ведёт, медленно, с нажимом, боль такая, но не боль.

— Зинаида Петровна, — я шепотом (почему шепотом?), — что за голубика?

Тишина.

Нити дрожат.

Потом смех. Тихий, бабушкин, как смеются, когда внук наивное спросит.

— Голубика и голубика, Димочка. На здоровье. Скоро ещё привезу.

И исчезла. Голос. Нити остались, гудение осталось, но её — нет.

Вернулся в кровать. Лежал. «Всё решено» — по кругу, Комсомольск, синтезаторы, нежно-нежно, и под это — вибрация квартиры, и синий свет из коридора.

Утром позвонила мама.

— Дим, слушай, странное дело. В углу на кухне светится. Синее.

Я молчу.

— И гудит. Папа не слышит. Я слышу.

— Мам. Больше эту голубику не ешь.

— Её уже нет. Только Зинаида звонила. Говорит, ещё наберёт. До декабря созревает, говорит.

Зинаида звонила. Маме. У мамы её номера нет. Никогда не было.

— Мам, откуда у тебя номер?

— Какой номер? Она просто... сказала. Я слышала.

Пауза.

— Как рядом стояла.

Я положил трубку. Руки тряслись, синие, чужие, не мои.

* * *

Неделя прошла.

Лена видеть начала. Не сказала — я сам заметил. Углы стала обходить, шкаф в коридоре переставила прямо в тот угол, первый. Но нитям шкаф не помеха; они сквозь идут.

У мамы гудение стало громче. Мастера вызвала из управляющей компании. Тот послушал, пожал плечами, в акте написал: источник шума не установлен.

У папы пальцы синие. Папа ягод не ел. Мама говорит: может, пакет трогал. Может быть.

Я спать перестал. Голос — каждую ночь. Без четверти три. Точно.

— Ешь ещё, деточка.

Нечего есть. Ягод нет. Голос не знает или знает, ему всё равно.

Суббота.

Поехали на дачу. Зачем — неведомо. Декабрь. Снег. Минус восемь. Я Лене сказал: трубы проверим. Но трубы мы слили, оба это знаем. В колонке сам «Комсомольск» включился. Мы не ставили. Телефон в кармане лежал.

Забор занесло. Участок Зинаиды тёмный, дом заколочен. Но грядка — видна.

Подошёл к забору, привстал на цыпочки.

Кусты голубики. Зелёные. С ягодами. В декабре, в снегу, в мороз — зелёные, ягоды тёмно-синие, как будто светят.

Корни.

Ветер сдул снег у забора. Корни под профлистом, толстые, синеватые, влажные. На наш участок уходят. И дальше — к дому, к фундаменту.

— Дима.

Обернулся.

Зинаида у крыльца нашего дома. Ватник, платок, жёлтая миска. Улыбка — добрая, обычная, глаза карие.

Только руки.

Синие до локтей. Ярко. Невозможно. Того же цвета, что нити в моей квартире.

— Ешь, Димочка, — сказала она. — Леночке отнеси. Маме. Папе. Всем. Особый сорт.

В миске, под ягодами, что-то двигалось. Медленно. Мерно. Как дыхание. Ягоды приподнимались, опускались, приподнимались.

«Всё решено», — пошло в голове. Ласково. На повторе.

Я руку протянул к миске.

Лена у машины. Смотрит. Молчит. Я видел — её пальцы уже не синие.

Чёрные.