Оно дышит под полом

Денис купил дачу по объявлению — дёшево, срочно, без торга. Бывший хозяин даже не приехал на сделку, прислал доверенность через нотариуса. Риелтор сказала: «Наследство, не хотят возиться». Денис не стал задавать лишних вопросов. Два этажа, участок двадцать соток, колодец, лес через дорогу. За такие деньги — подарок.

Он приехал в пятницу вечером, в конце октября, когда темнеет рано и воздух пахнет палой листвой и дымом. Электричество работало. Вода шла из скважины — ржавая первые минуты, потом чистая. Дом был обставлен скупо: диван, стол, пара стульев, шкаф с чужой посудой. На стенах — обои в мелкий цветочек, кое-где отклеившиеся по углам. Пахло сыростью и чем-то сладковатым, как забродившее варенье.

Первую ночь Денис провёл на старом диване в гостиной, укрывшись спальником. Дом остывал, потрескивая, как корабль на якоре. Обычные звуки — ветер в трубе, скрип ставен. Денис засыпал.

А потом услышал дыхание.

Не своё. Оно шло снизу — из-под половиц. Ритмичное и влажное, словно кто-то спал там, свернувшись в тесноте, и видел сны. Вдох — долгий, с присвистом. Выдох — тёплый, от которого, казалось, половицы чуть вздувались.

Денис сел. Сердце забилось. Он включил фонарик на телефоне и направил луч вниз. Обычный дощатый пол, щели между досками забиты грязью и пылью. Он приложил ухо.

Тишина.

Показалось. Нервы после переезда. Он лёг обратно, закрыл глаза.

Дыхание вернулось через двадцать минут. Теперь Денис не двигался. Лежал, вцепившись в край спальника, и слушал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Звук перемещался — медленно, как будто то, что дышало, ползло под полом от стены к центру комнаты. Прямо под диван.

Денис не выдержал и включил свет. Верхнюю лампу, все бра, фонарик. Дыхание прекратилось мгновенно, как обрезанное.

Он не спал до рассвета.

Утром он нашёл люк в подпол — на кухне, под истёртым линолеумом. Крышка была прибита гвоздями. Не двумя-тремя — десятками. Гвозди вбиты густо, с перехлёстом, словно кто-то заколачивал в панике, не жалея рук. Некоторые вошли криво и загнулись. Дерево вокруг них потемнело.

Денис постоял над люком, разглядывая шляпки гвоздей. Потом достал из машины монтировку.

Гвозди выходили туго, с визгом. Под крышкой обнаружился лаз — бетонные стенки, земляной пол внизу, глубина около метра. Денис посветил фонариком. Подпол был пуст. Голая земля, несколько кирпичей, клочья стекловаты. Пахло глиной и чем-то кислым. В дальнем углу — тёмное пятно на земле, как будто что-то долго лежало на одном месте и пропитало грунт.

Он спустился. Потолок подпола — нижняя сторона половиц — был исцарапан. Борозды шли параллельно, длинные, ровные. Не когти животного — слишком широкие, слишком глубокие. Как будто кто-то водил по доскам пальцами, раз за разом, в одном направлении. Там, где борозды были особенно глубокими, дерево стало почти белым.

Денис поднялся наверх, закрыл люк и поставил на него холодильник.

Вторая ночь.

Он лёг в спальне на втором этаже. Закрыл дверь. Между ним и подполом — два перекрытия, лестница, закрытые двери. Достаточно.

В час ночи пол под кроватью начал дышать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Денис включил свет. Дыхание не прекратилось. Оно стало громче, будто то, что дышало, прижималось к доскам снизу, подбираясь ближе. Половица у кровати чуть приподнялась — на миллиметр, на два — и опустилась. Как грудная клетка.

Он выбежал из дома босиком. Стоял на крыльце, глядя на чёрные окна, и звонил риелтору. Гудки шли, но никто не отвечал. Он набрал ещё раз. И ещё.

На четвёртый раз она взяла трубку. Голос сонный, раздражённый.

— Денис, два часа ночи...
— Кто жил в этом доме? Что здесь случилось?
— Я же говорила — наследство. Старик умер, дети продали.
— Как умер?
— Я не знаю подробностей. Что случилось?

Он не стал объяснять. Повесил трубку. Сел в машину и проспал до утра на заднем сиденье, не выключая двигатель.

Днём он нашёл соседку — пожилую женщину через три участка. Она поливала грядки и смотрела на него с тем выражением, которое бывает у людей, которые знают, что их спросят, и заранее решили не отвечать.

— Николай Петрович жил один, — сказала она. — Последние лет пять ни с кем не общался. Только стучал.
— Стучал?
— По ночам. Молотком. Мы думали — ремонт. Каждую ночь — тук-тук-тук. Гвозди забивал.

Она помолчала, снимая перчатки.

— Когда нашли его... он лежал на кухне. На полу. Лицом вниз. Все ногти на руках были сломаны. Под ним — люк. Он лежал на люке.

Денис почувствовал, как немеют пальцы.

— Он что-то держал? В руках?
— Молоток. И коробку гвоздей. Пустую.

Денис вернулся в дом. Холодильник стоял на месте, но люк под ним был сдвинут. Не открыт — именно сдвинут, на сантиметр, будто что-то толкало его снизу, медленно, терпеливо, без спешки.

Он наклонился к щели.

Из темноты подпола дохнуло теплом. Влажным, густым, как дыхание спящего животного. И в этом тепле был запах — тот самый, сладковатый, который он принял за варенье.

Теперь он знал, что это не варенье.

Денис выпрямился. Взял ключи. Вышел. Сел в машину.

Он ехал по шоссе, стараясь не думать. Включил радио. Городские огни впереди успокаивали. Всё позади. Он не вернётся. Пусть дом стоит, пусть гниёт, пусть его разбирают на дрова.

На заправке он вышел в туалет. Закрыл за собой дверь кабинки.

И услышал дыхание.

Оно шло из-под кафельного пола. Ритмичное. Влажное. Терпеливое.

Вдох.

Выдох.

Прямо под его ногами.