Он выходит, не доезжая

Человека видно по тому, что он берет.

Я на этом буфете двадцать два года, разъезд между Шахтами и Новочеркасском, и за своим мутным стеклом научилась читать людей лучше, чем участковый. Кто квас хватает залпом, не отрываясь, — тому домой, там ждут. Кто тянет стакан томатного с солью, ковыряя ложечкой осадок, — тому, наоборот, ехать некуда; он просто досиживает вечер, чтоб не возвращаться в пустую комнату. Профессия такая. Стоишь, наливаешь, смотришь.

Лето восемьдесят третьего было пыльное. Злое.

Акация вдоль платформы отцвела рано, и к июлю лесополоса за путями стояла серая, душная, как войлок. Оттуда тянуло горячей землей и чем-то еще — сладковатым, которое я тогда списывала на дохлую собаку в кювете. Поезда шли редко. Электричка на Лихую, потом час пустоты, потом дизель. В этот час я и торговала соком из стеклянных конусов — березовый, яблочный, томатный, — и радиоточка над кассой хрипела что-то бодрое.

Он пришел в такой вот час пустоты.

Высокий. В очках — тех самых, роговых, в каких ходили учителя и инженеры. Портфель. Костюм не по погоде, но чистый, отглаженный, а вот туфли в рыжей глине, хотя до ближайшей грязи топать и топать. Я еще подумала: где ж тебя носило, аккуратный ты мой. Он взял пирожок с ливером и чай. Без сахара.

— Жарко сегодня, — сказал он негромко, и голос был мягкий, как промокашка.

Интеллигентный. Спокойный. Такому отдашь ребенка подержать и пойдешь спокойно за билетом.

Рядом с ним на скамейке сидел пацаненок лет четырнадцати, с сумкой через плечо, из ПТУ, видать, ехал. Они о чем-то тихо говорили. Про рыбалку, кажется. Про то, что тут за посадкой, если напрямик, есть ставок, и караси там — во! с ладонь. Пацан слушал, кивал. А мужчина смотрел на него так... не знаю, как сказать. Как смотрят на последний пирожок на витрине, когда уже решили, что возьмут.

Потом они ушли. Вдвоем. В сторону лесополосы, не на платформу.

Я и не заметила бы, если б не стакан. Пацан не допил свой яблочный — оставил на краю, полный на три пальца. А дети так не делают. Ребенок допивает всегда, до донышка, особенно если взрослый дядя угостил.

Радио над кассой как раз завело "Землян". Ту самую.

"А снится нам трава, трава у дома, зеленая, зеленая трава..."

Зеленой травы у нас отродясь не было. Выгорело все.

Через неделю приехала милиция. Собаки, люди в сапогах, лесополосу прочесывали до вечера. Нашли там, в глубине, у того самого ставка. Девочку, не того пацана — другую совсем, из Персиановки. Мне не говорили подробностей, но по лицам было понятно, что подробности такие, которые лучше не знать. Участковый спрашивал, не видала ли чего. Я сказала: мужчину видала, в очках, с портфелем. Он записал. И все. Таких, в очках и с портфелем, пол-Ростова.

А он стал приходить снова.

Не каждый день. Раз в две недели, раз в месяц — всегда в час пустоты. Пирожок, чай без сахара. И всегда рядом кто-нибудь оказывался. То девчушка с чемоданом, заблудившаяся. То парнишка, прогуливающий. Он не хватал их, не тащил. Он с ними разговаривал. Вот что было страшнее всего — он просто говорил, тихо, ласково, и они шли за ним сами, своими ногами, в ту проклятую посадку, и я стояла за стеклом и ничего. Ничего не делала. Потому что — ну что я скажу? Что у человека глина на туфлях и грустные глаза?

Один раз он задержался до закрытия.

Я гасила свет, снимала конусы мыть. Платформа пустая, фонарь один, и тот моргает. Он стоял у самого окошка.

— Вам поздно идти одной, — сказал он. — Я провожу. Мне все равно через посадку.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Не, — говорю, и голос чужой. — Меня муж встречает. Вон, уже идет.

Никто меня не встречал. Муж помер в семьдесят девятом. Но я соврала так твердо, что сама почти увидела его на том конце платформы.

Мужчина постоял. Поправил очки. Посмотрел на меня тем самым взглядом — на последний пирожок, — и что-то в этом взгляде сместилось, щелкнуло, будто он прикидывал: возьмет ли меня тоже. Прямо считал. Я видела, как он считает.

— Как знаете, — сказал он мягко. И ушел в темноту, к посадке.

Я заперлась в буфете и просидела до первой электрички, не зажигая света, слушая, как за стеной скрипит и шуршит лесополоса. Там всю ночь что-то двигалось. Акация, говорила я себе. Ветер.

Его так и не поймали — в тот год. Поймали много позже, уже в другом десятилетии, и, говорят, он оказался человеком при должности, при семье, партийный, книжки любил. Тихий. Все соседи дивились: такой приличный.

А я до сих пор, когда наливаю кому-то чай без сахара, смотрю на руки. На туфли смотрю.

И на то, допил человек или оставил на три пальца.