Он приходит только во снах

Психолог Марго начала видеть один и тот же сон каждую ночь: незнакомец с янтарными глазами ждёт её на мосту над чёрной рекой.

Сначала это был просто мост. Деревянный, старый, перекинутый через реку, в которой не отражалось небо. Марго стояла на одном конце, а на другом — он. Силуэт без лица, без имени. Просто присутствие, от которого по спине бежали мурашки — не от страха, а от чего-то, чему она, дипломированный психолог с двенадцатилетним стажем, не могла подобрать термин.

На вторую ночь у силуэта появились глаза. Янтарные, с вертикальным зрачком, как у кошки. Они смотрели на неё так, словно знали каждый её секрет — каждую ложь, которую она говорила пациентам, каждую таблетку, которую она запивала вином по вечерам, каждый раз, когда она плакала в душе, заглушая звук водой.

На третью ночь он улыбнулся. И Марго проснулась с привкусом корицы на губах.

Она списала это на стресс. На переработку. На то, что уже полгода спала одна в квартире, где раньше жили двое. Бывший муж забрал мебель, кота и её способность доверять — а сны оставил ей.

На четвёртую ночь незнакомец сделал шаг. Всего один — доски моста скрипнули под его ногой, и звук был таким реальным, что Марго вздрогнула во сне. Она видела его чётче: высокий, тёмные волосы до плеч, скулы, на которых можно было бы точить ножи. Он был красив той красотой, от которой хочется отвернуться — слишком совершенной, слишком нечеловеческой.

— Кто ты? — спросила она.

Он не ответил. Только протянул руку — и Марго увидела на его ладони линии, которые складывались в её имя.

Она проснулась в четыре утра. На запястье — тонкая красная царапина, похожая на росчерк пера.

***

Марго начала вести дневник сновидений. Профессиональная привычка — анализировать, раскладывать по полочкам, искать рациональное объяснение. Архетип Анимуса. Проекция подавленного либидо. Компенсаторный механизм одинокой психики.

Объяснения были правильными, логичными и абсолютно бесполезными.

Потому что каждую ночь мост становился короче.

Каждую ночь он делал ещё один шаг. И каждый раз, просыпаясь, Марго чувствовала его присутствие — как тепло, оставшееся на подушке после того, кто только что встал. Как запах мужского парфюма в пустой комнате. Как дыхание на затылке в момент между сном и явью.

На седьмую ночь он заговорил.

— Ты знаешь моё имя, — сказал он. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, словно он давно не говорил вслух. — Ты просто боишься его произнести.

— Я не боюсь, — соврала Марго.

— Ты боишься не меня. Ты боишься того, что чувствуешь.

Он был уже в трёх шагах. Марго видела его руки — длинные пальцы, на безымянном — кольцо из чёрного металла с камнем, похожим на застывшую каплю крови.

— Я — сон, — сказала она себе. — Ты — проекция.

Он рассмеялся. Смех звучал как виолончель.

— Проекция чего?

— Моего одиночества.

— Если бы я был проекцией, — он сделал ещё шаг, и Марго почувствовала жар, идущий от него волнами, — ты бы не просыпалась с моим вкусом на губах.

Она проснулась рывком. Сердце колотилось. На зеркале в ванной — запотевший след, словно кто-то дышал на стекло. А посреди этого следа — буква «М».

***

Марго перестала спать.

Три ночи на кофе, таблетках и профессиональной гордости. Если он существует только во сне — она просто не будет спать. Логично. Рационально. По-научному.

На четвёртую ночь без сна она сидела за столом, и монитор мерцал перед уставшими глазами. Статья о расстройствах сна, параграф про гипнагогические галлюцинации, ссылка на исследование...

Воздух за её спиной сгустился.

Марго не обернулась. Она знала — если обернётся, это станет реальным. Пока она не смотрит, она может верить в переутомление, в игру уставшего разума, в нехватку серотонина.

— Ты же понимаешь, — его голос звучал прямо у неё над ухом, — что я не спрашивал разрешения.

Она обернулась.

Он стоял у окна. Не призрак, не тень — мужчина из плоти и тьмы. Янтарные глаза горели в полумраке комнаты. На нём была чёрная рубашка с расстёгнутым воротом, и Марго заметила на его ключице знак — то ли татуировку, то ли шрам, — похожий на раскрытые крылья.

— Ты не можешь быть здесь, — прошептала она.

— И тем не менее.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на неё с выражением, от которого у Марго пересохло во рту. Это не было желание — это было узнавание. Словно он видел её впервые и одновременно знал всегда.

— Что тебе нужно? — Голос дрожал, и Марго ненавидела себя за эту дрожь.

— Не «что». «Кто».

Он шагнул ближе. Один шаг — и Марго почувствовала запах: дым, корица и что-то ещё, тёмное, сладкое, запретное. Её руки вцепились в подлокотники кресла.

— Я могу уйти, — сказал он тихо. — Если ты скажешь моё имя.

— Я не знаю твоего имени.

— Знаешь.

Он протянул руку — не касаясь, просто обозначая расстояние между ними, — и Марго увидела, как воздух между его пальцами и её щекой дрожит, словно от жара.

— Произнеси его — и я исчезну навсегда.

Марго закрыла глаза. В голове пронеслось всё: мост, река, янтарные глаза, привкус корицы, царапины, буква на зеркале. Она знала его имя. Знала с первой ночи. Оно жило у неё под рёбрами, как второе сердце, и билось в ритме, от которого темнело в глазах.

Она открыла рот.

И промолчала.

Он улыбнулся — и в этой улыбке было всё: победа и нежность, голод и обещание. Он наклонился к ней так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, пряное, невозможное.

— Тогда я остаюсь, — прошептал он.

***

Когда утром коллега спросила, почему Марго улыбается, она ответила: «Хорошо выспалась».

Это была правда. И это была ложь.

Она больше не видела его во снах. Теперь он приходил в сумерках — в тот зыбкий час между днём и ночью, когда тени в квартире становились длиннее, а стены — ближе. Он садился в кресло напротив и рассказывал ей истории о местах, которых не существовало на картах. О реках, текущих вверх. О городах из чёрного стекла. О людях, которые разучились просыпаться.

Марго слушала и не задавала главного вопроса.

«Ты реален?»

Потому что знала: если он ответит «нет» — она сойдёт с ума от горя. А если ответит «да» — она сойдёт с ума от страха.

Однажды она всё же спросила другое:

— Почему я?

Он долго молчал. За окном шёл дождь, и капли на стекле бросали на его лицо узоры, похожие на слёзы.

— Потому что ты единственная, — сказал он наконец, — кто не произнесла моё имя.

— Что происходит с теми, кто произносит?

— Они просыпаются.

Марго посмотрела на него — на этот невозможный янтарь его глаз, на руки, которые никогда её не касались, но от близости которых у неё горела кожа.

— А что происходит с теми, кто молчит?

Он встал. Подошёл к ней. Впервые за все эти недели протянул руку и коснулся — не кожи, а пряди волос. Одного завитка у виска. И это лёгкое прикосновение прошило её насквозь, как молния.

— Они перестают различать, — прошептал он.

— Различать что?

— Сон и явь. Страх и желание. Себя — и меня.

Марго перехватила его руку. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и под пальцами она чувствовала пульс — слишком медленный для человека, слишком настоящий для призрака.

— Может быть, — сказала она, глядя ему в глаза, — я этого и хочу.

За окном часы на башне пробили полночь. В квартире погас свет. И в темноте, пахнущей корицей и дымом, Марго наконец перестала задавать вопросы.

А его имя так и осталось непроизнесённым — горячим секретом на кончике языка, ключом к двери, которую она выбрала не открывать.