Он придумал «Солярис» — и возненавидел свою же экранизацию. Почему?

Станислав Лем терпеть не мог фильм «Солярис». Свой собственный роман, если точнее — экранизацию, которую полмира до сих пор считает шедевром мирового кино. Тарковского он честил при каждом удобном случае, а однажды выдал фразу, которая до сих пор гуляет по интернету: режиссёр, дескать, снял не «Солярис», а «Преступление и наказание» в невесомости. Обидно? Ещё как. Особенно если помнить, что сам Лем к тому моменту был живым классиком, а Тарковский — молодым режиссёром, отчаянно пытавшимся протащить через советскую цензуру фильм про любовь, вину и память.

12 сентября 1921 года во Львове — тогда ещё польском, потом советском, теперь украинском — родился мальчик, которому предстояло стать самым переводимым фантастом планеты. Сорок один язык. Сорок пять миллионов проданных экземпляров, и это только по официальным данным; сколько ходило в самиздате и подпольных перепечатках по соцлагерю, никто толком не считал.

Война. Отец Лема был врачом, семья — еврейского происхождения, и когда во Львов пришли немцы, спасли их не связи и не деньги. Спасли поддельные документы и везение, помноженное на страх, который не отпускал ни на день несколько лет подряд. Об этом периоде Лем почти не писал в мемуарах — не потому что забыл, а потому что, по его собственным словам, «незачем ковыряться в том, что и так болит».

После войны он поступил на медицинский. Не из призвания — из расчёта: студентов-медиков не забирали в армию так охотно, как остальных. Диплом врача он, впрочем, так и не получил — принципиально не явился на последний экзамен, потому что ходили слухи, будто выпускников автоматически распределяют военными врачами на фронт. Всё сдал. Последнее — нет. Специально.

Идея «Соляриса» простая и одновременно чудовищная: что, если разум, с которым мы сталкиваемся в космосе, окажется настолько чужим, что заговорить с ним будет попросту невозможно? Не потому что языковой барьер — а потому что у него другая физика мышления. Планета-океан в романе не воюет с людьми и не дружит с ними. Она их просто не замечает как соседей; вместо диалога она материализует из их же памяти живых людей — умерших, забытых, тех, перед кем герой чувствует вину.

Планета не хочет с нами говорить.

Она нас не понимает. И мы её тоже — вот в чём соль, а вовсе не в сентиментальной истории про то, как космонавт тоскует по покойной жене. Именно за это подменил Лем и грыз Тарковского десятилетиями, хотя, надо признать, фильм Тарковского живёт своей отдельной жизнью и книгу нисколько не отменяет.

Была ещё вторая экранизация — голливудская, 2002 года, с Джорджем Клуни. Лем её демонстративно не смотрел вовсе. Заявил журналистам буквально следующее: «Я не читал, но осуждаю» — шутка, конечно, но в его исполнении довольно едкая, потому что дальше он всё же добавил, что, судя по трейлерам, это «любовная история в космосе», а его роман, повторил он, был вообще-то о непознаваемости, а не про сопли.

А теперь — про смешное. «Кибериада» (1965) — это ведь фактически сборник философских сказок про роботов-конструкторов Трурля и Клапауциуса, которые строят машины, сочиняющие стихи по заказу, машины для счастья и даже машину, создающую вселенные из ничего просто потому что заказчику скучно. Лем издевался над наукой и над сказкой одновременно, и получалось у него это виртуозно — язык «Кибериады» настолько плотно набит каламбурами и неологизмами, что переводчикам на разные языки приходилось буквально пересочинять текст заново, а не переводить дословно.

В 1964 году вышла его «Сумма технологии» — не роман, философский трактат, где Лем всерьёз рассуждал о виртуальной реальности задолго до самого термина, о генной инженерии, о том, что человечество однажды начнёт печатать книги по требованию вместо тиражей на складах. Кто-то называет это провидческим даром. Сам Лем скромничал редко, но тут как-то заметил: просто он додумывал технологию до логического предела, а дальше оставалось только ждать, пока инженеры догонят.

Отдельная история — скандал с американскими фантастами. В середине семидесятых Лем опубликовал разгромное эссе про массовую англоязычную фантастику, назвав большую её часть в лучшем случае развлекательным мусором без единой мысли. Ответка не заставила себя ждать: Ассоциация американских писателей-фантастов (SFWA) в 1976 году отозвала у него почётное членство. Формально — из-за бюрократической путаницы с обычным членством, неофициально — потому что уж очень неприятно было слышать от восточноевропейского писателя, что твои золотые обложки прикрывают пустоту.

«Голос неба» (1968) продолжает ту же линию, что и «Солярис»: учёные ловят из космоса сигнал, годами бьются над расшифровкой, тратят миллионы, привлекают лучшие умы — и в итоге так толком и не понимают, разумный он или естественный, обращение к землянам или просто фоновый шум вселенной. Финал без ответа. Именно так Лем и видел настоящий контакт: не рукопожатие двух разумов, а глухая стена непонимания, о которую можно биться сколько угодно.

Умер он 27 марта 2006 года в Кракове, восьмидесяти четырёх лет от роду, оставив после себя ту самую пессимистичную мысль, которая сегодня звучит даже актуальнее, чем полвека назад: мы можем построить машину умнее себя, отправить сигнал к звёздам, написать алгоритм, предсказывающий будущее — и всё равно не факт, что поймём то, с чем в итоге столкнёмся. Планета из «Соляриса» молчала не потому что не хотела говорить. Она просто была слишком другой. И, честно говоря, чем дальше развивается искусственный интеллект, тем меньше это звучит как фантастика.