Он предсказал Гитлера — а нацисты присвоили название его романа для своей пропаганды

Седьмого июля — сто сорок два года со дня рождения человека, чьё собственное имя нацисты потом вывернули наизнанку и швырнули обратно в лицо ему же. И миллионам таких, как он.

Лион Фейхтвангер. Мюнхен, 1884 год, семья фабрикантов маргарина — да-да, будущий классик немецкой литературы вырос среди чанов с растительным жиром, а не среди книжных полок, как принято думать про писательских детей. Филология, философия, докторская по средневековому эпосу; сын, которого прочили в наследники семейного дела, сбежал в театральную критику. Отец, кажется, так и не простил.

Дружба с молодым Бертольтом Брехтом началась в мюнхенских пивных задолго до того, как оба стали именами в учебниках. Фейхтвангер редактировал брехтовские пьесы, спорил, правил, иногда — переписывал целиком; поздний Брехт признавался, что многим обязан этому редакторскому глазу. Но сам Фейхтвангер тогда искал не славы соавтора. Он искал форму, в которой исторический роман перестаёт быть костюмной драмой и становится способом сказать о настоящем через прошлое, не называя вещи своими именами напрямую — цензура, знаете ли, штука вечная.

Нашёл в 1925-м. Роман «Еврей Зюсс» — история придворного финансиста при вюртембергском герцоге в XVIII веке, человека, которого использовали, обвинили во всём и повесили, едва он стал не нужен. Книга разошлась тиражами, которые для немецкой прозы того времени были почти неприличными; перевели на два десятка языков. А в 1940-м студия УФА по личному заказу Геббельса сняла фильм с тем же названием — и вывернула сюжет на сто восемьдесят градусов. Из истории о травле сделали инструмент травли. Самый смотримый пропагандистский фильм Третьего рейха украл заголовок у книги, написанной против всего, что этот фильм проповедовал. Вот такая литературная ирония, от которой не смешно совсем.

Дальше было хуже — вернее, страшнее по-настоящему.

В 1930 году вышел роман «Успех» — о провинциальной Баварии, где карикатурный демагог с усиками собирает толпу истериков и почти дорывается до власти через фарсовый путч. Пивной путч 1923 года, знакомая история; только Фейхтвангер написал не хронику прошлого, а диагноз будущего. Через три года диагноз подтвердился клинически. Тридцатого января 1933-го Гитлер стал канцлером, пока сам Фейхтвангер читал лекции в Америке — и домой уже не вернулся. Виллу под Берлином конфисковали, гражданства лишили, книги полетели в костры на площадях вместе с трудами Фрейда и Маркса. Нацистский пропагандист на площади выкрикивал его имя в списке «разложения немецкого духа». Неплохой комплимент, если так посмотреть — только жить с таким комплиментом было негде.

Дальше — «Семья Опперман». Написан за несколько месяцев, почти на одном дыхании; о берлинской еврейской семье, которая ещё верит, что образование, деньги и порядочность защитят от варварства. Не защитили. Роман вышел в 1933-м, буквально по горячим следам событий, которые он же и предвидел годом раньше в «Успехе» — редкий случай, когда писатель дважды поймал историю за хвост подряд.

Потом Франция. Потом лагерь для интернированных в Ле-Мий — французы, воюя с Германией, на всякий случай заперли немецкого антифашиста как вражеского подданного (абсурд, но такое на войне бывает сплошь и рядом). Побег из лагеря, укрытие, и наконец — переход через Пиренеи в 1940-м с помощью американца Вариана Фрая, который вытаскивал деятелей культуры из оккупированной Европы буквально контрабандой. Жена Марта шла рядом. Обувь стёрлась в кровь; дальше пешком, дальше поездом с чужими документами — и вот они уже в Лиссабоне, а оттуда в Нью-Йорк.

Осел в итоге в Калифорнии, в Пасифик-Палисейдс, в доме, который сейчас называют Виллой Аврора — по соседству жили Томас Манн, тот самый Брехт, Арнольд Шёнберг. Немецкий литературный квартал посреди голливудских холмов; говорят, соседи иногда спорили по-немецки так громко, что слышно было через улицу. Гражданства Германии Фейхтвангер, кстати, так и не получил обратно при жизни — бюрократия имеет долгую память на обиды, которые сама же и нанесла.

Последние годы — трилогия об Иосифе Флавии, историке, предавшем восстание ради выживания и знания; тема, которую бывший изгнанник понимал изнутри слишком хорошо, чтобы писать это отстранённо. Библиотеку собрал огромную — сорок тысяч томов, часть которых пережила его самого и теперь хранится в той же Вилле Аврора как музей.

Что осталось после него в литературе — кроме десятка романов, переведённых на полсотни языков? Собственно жанр. Исторический роман как политическое высказывание, замаскированное под костюмную прозу, — приём, которым потом пользовались десятки авторов, от восточноевропейских диссидентов до нынешних мастеров альтернативной истории. И горькое доказательство того, что литература иногда предсказывает будущее точнее газет — просто ей, в отличие от газет, никто вовремя не верит.

Ирония в том, что имя, которое нацисты пытались стереть и одновременно присвоить, пережило их режим на без малого сто лет. Книги сожгли — а они всё равно переиздаются. Титул украли для пропаганды — а помнят теперь оригинал, не подделку. Не худший итог для писателя, которого лишили дома, родины и даже собственного заголовка.