Он катает бесплатно

Колесо обозрения — самая честная машина на свете. Оно поднимает тебя, показывает все как есть и опускает обратно. Никого еще не обмануло.

Аркадий это повторял часто. Он вообще разговаривал с колесом — а с кем еще, если сторожишь луна-парк над Ялтой, тот, что закрылся после сезона и остался ржаветь среди кипарисов над старой канаткой.

Ялта в ноябре — другой город. Набережная пустеет, магнолии стоят мокрые и черные, ветер с моря гонит по плитке жухлый лист платана. Канатка не работает, кабинки висят над склоном неподвижно, как забытое ожерелье. Фонари качаются. Пахнет солью, мокрым кипарисом и остывшими мангалами, на которых летом жарили шашлык, а теперь — ничего.

Аркадий любил кофе по-турецки — в медной джезве, на песке, который грел на электроплитке в сторожке. Три раза дать подняться пенке, три раза не дать сбежать. Терпение. Он вообще был терпеливый человек, оттого и на такой работе прижился.

Мальчишки гоняли по заброшке на велосипедах. Гнать их было бесполезно — территория дырявая, заборы повалены, а пацанам двенадцати-четырнадцати лет только дай руины: колесо, ржавые карусели с облезлыми лошадьми, тир без ружей. Аркадий на них не орал. Сам таким был.

Потом один не вернулся домой.

Велосипед его нашли у служебного входа в парк — новенький, «Орленок», прислонен к стене аккуратно, будто хозяин отошел на минуту и вот-вот вернется. Хозяин не вернулся. Через две недели — второй. Тоже велосипед, тоже прислонен, тоже у парка. По Ялте пополз шепоток, родители стали держать детей дома, а участковый ходил по набережной и хмуро курил.

Аркадий начал замечать человека.

Мужчина. Лет сорока. Приветливый, спортивный, в олимпийке. Появлялся под вечер, стоял у сломанной карусели, заговаривал с пацанами — про велики, про передачи, про то, что вот у него, мол, «Москвич» и он может подкинуть, если по пути, или на колесе покатать, ключ от щитка есть, чего колесу зря стоять. Катал. Бесплатно. Смеялся хорошо, заразительно. Дети к нему липли.

Аркадий однажды подошел: вы, мол, кто, тут посторонним нельзя. Мужчина улыбнулся так тепло, что стало неловко: да я сам, батя, с детства сюда бегал, ностальгия, ты чего. И ушел, помахав. И Аркадий, дурак, поверил. Ведь приятный же человек. Разве приятный — плохой?

В ту ночь его разбудил звук.

Скрип. Тяжелый, металлический, ритмичный. Аркадий вышел из сторожки в мокрую темноту — и обмер. Колесо обозрения крутилось. Само. Медленно, натужно, будто кто-то толкал его изнутри, кабинки плыли вверх и вниз, пустые, черные на черном небе, и с них капало.

А из динамика над кассой — он и не знал, что тот еще работает, — хрипел старый приемник:

«Война — дело молодых,
лекарство против морщин...»

Под колесом, у служебного входа, стоял велосипед. Прислоненный. Аккуратно.

И Аркадий увидел две фигуры. Большую и маленькую. Мужчина в олимпийке вел мальчика за плечо — ласково, по-отечески — к темному провалу подсобки, где летом хранили призы для тира, а сейчас не хранили ничего.

«И упасть, опаленным звездой
по имени Солнце...»

Аркадий закричал. Побежал, оскальзываясь на мокрой плитке, размахивая фонарем. Мужчина обернулся — и улыбнулся. Той же теплой улыбкой. Без всякого испуга. Даже с приветливостью.

— Батя, — сказал он через двор, спокойно, как соседу. — Мы только покатать. Ты чего.

А потом шагнул в темноту подсобки и увел мальчика с собой, и дверь за ними закрылась мягко, без стука.

Когда приехала милиция, в подсобке было пусто. Совсем. Ни человека, ни ребенка, только у стены, аккуратно прислоненный, стоял велосипед. И еще один. И еще. Аркадий насчитал четыре. Их никто не заявлял именно оттуда — просто стояли, в ряд, пыльные, как в магазине.

Луна-парк снесли следующей весной. Колесо разрезали автогеном и увезли по частям. Аркадий переехал вглубь полуострова, устроился ночным на автостоянку, где нет ни каруселей, ни детей.

Но когда с моря приходит туман и качаются фонари, ему все чудится тот скрип. Тяжелый, ритмичный. И теплый голос через двор: мы только покатать.

И он до сих пор не знает, что было бы, побеги он к колесу на пять минут раньше. Или на пять — позже.