Окно напрокат

Одиннадцать лет Николай Аркадьевич не видел на работе дневного света.

Диспетчерский пункт городского водоканала сидел на глубине, под улицей Малышева, в бетонном кармане рядом с главным коллектором. Окон там не было по проекту. Какие окна на двадцати метрах под землей. Были насосы, был вечный гул, от которого через пару лет перестаешь его слышать, были датчики давления — зеленые циферки, красные циферки. И был Николай. Ночная смена, с восьми до восьми, сутки через трое.

Наверх он поднимался утром, когда одни идут спать, а другие — на работу. Домой. Спал. Просыпался к вечеру. И снова вниз.

Солнца в его жизни почти не осталось.

Жена ушла давно, еще до подземелья. Дочь в Тюмени, звонит по праздникам, разговор на четыре минуты: «Как ты, пап? Нормально? Ну давай». Кот был, Барсик, но помер. Друзья... а были ли друзья. Так, знакомые, которых со временем размывает, как надпись на заборе.

Поэтому «Вид» и зашел ему в самую точку.

Приложение простое, как гвоздь. Люди по всему городу подключают камеру к своему окну и делятся видом — за копейку. А ты платишь сто рублей в месяц и смотришь. В чужую улицу, в чужой двор, в чужой рассвет. Все честно, все по согласию: хозяин окна знает, что на него глядят, ты знаешь, что глядишь. Одинокие смотрят на чужие занавески и делают вид, что это их дом. Лежачие бабки — на трамваи, по которым уже не поездят. Такие, как Николай, — вообще на что угодно, лишь бы там было небо.

Поначалу он листал все подряд. Балкон в Питере с чайками. Горы где-то на Кавказе, аж дух захватывало. Токийский перекресток, весь в огнях, — там вообще круглые сутки народ течет рекой.

А потом наткнулся на нее.

Обычная кухня. Хрущевка, судя по всему, третий этаж, тополь под окном. Женщина. Немолодая, но и не старая — так, за пятьдесят, в вязаной кофте горчичного цвета. Она приходила к окну по ночам. Как раз в его смену. Ставила чайник — старый, со свистком, — доставала одну чашку, садилась на табурет у подоконника. И смотрела в темноту. А на подоконнике сидел кот. Серый, толстый, важный, вылизывал лапу с таким видом, будто это самое серьезное дело на свете.

Николай прилип.

Не объяснить чем. Ничего же не происходит. Женщина, чайник, кот, тополь. Но было в этом что-то... свое. Домашнее. Он спускался в свой бетонный гроб, включал насосы, ставил телефон рядом с монитором давления — и весь коллектор ему был по барабану, он глядел в чужую кухню за две с половиной тысячи километров... нет, вру, где-то тут, в городе, тополь-то уральский, знакомый.

Он придумал ей имя. Вера. Просто так, с потолка. Вера пьет чай. Вера гладит кота. Вера смотрит в ночь, о чем-то думает, и у нее, наверное, кто-то был, и ушел, как у всех.

Месяц он так смотрел. Потом два.

Смена тянулась легче, когда в углу экрана горела ее кухня. В четыре утра, в самую глухую яму ночи, когда весь город дрыхнет и даже давление в трубах ленивое, — она заваривала чай, и Николай наливал себе из своего термоса, и они вроде как пили вместе. Он даже разговаривал. Тихо. «Ну что, Вера, не спится? Мне тоже».

Идиот, конечно. Пятидесятивосьмилетний идиот в бункере.

А как-то в марте приложение выкатило новость: теперь можно не только смотреть, но и делиться самому. Стать «видом». Тебе платят, если на твое окно подписываются. Николай усмехнулся горько: какой из него вид. Бетон, датчики, лампа дневного света мигает. Кому это надо.

И все же — от скуки, под утро, — он подключил камеру телефона. Направил ее не на приборы, а на единственное, что у него было похоже на «вид»: на смотровое окошко в двери, за которой уходил в темноту служебный тоннель. Иногда там, далеко, проползал ремонтный дрезинный фонарь. Рельсы блестели. Капало.

Назвал канал честно: «Подземка. Ничего интересного».

И забыл.

Через неделю глянул статистику — и присвистнул. Подписчиков было триста с лишним. Люди платили копейки, чтобы смотреть в его черный тоннель. Врачи после суток, вахтовики, зэки бывшие, кто угодно, — те, кому его темнота была ближе, чем чужие чайки. Уму непостижимо.

А потом пришло сообщение. В приложении был чат для «видов» — если подписчик хотел сказать спасибо. Написала одна подписчица. Всего одна строчка:

«Спасибо за тоннель. У меня тоже нет окна. Смотрю на ваши рельсы каждую ночь, легче».

Николай ответил из вежливости: мол, не за что, а вы откуда, если не секрет.

Она: «С работы. Ночные смены. Тут окон нет по проекту».

У него похолодело внутри — и не поймешь, от чего.

Он спросил: а как же кухня? Чайник, кот, тополь?

Долго не отвечала. Минут десять. Потом:

«Так это и есть моя работа. Диспетчерская. А кухня — просто фотообои, я их на стену повесила и камеру навела. И чайник свой принесла. И Тишку. Стыдно, да? Просто когда сидишь одна под землей всю ночь, хочется, чтоб хоть кто-то думал, что у тебя есть окно. Что где-то есть тополь».

Николай смотрел на экран и не мог напечатать ни буквы.

Вся эта кухня. Вера. Уютный тополь, ночной чай, важный серый кот. Ничего этого не было. Была такая же бетонная нора, как у него, и такой же одинокий человек, который повесил на стену обои с окном и притворялся, что живет.

Он два месяца пил чай не с женщиной у окна. Он пил его с другим узником подземелья, который для него, для незнакомого мужика в темноте, каждую ночь разыгрывал спектакль про нормальную человеческую жизнь. И сам, оказывается, все это время смотрел в его тоннель и грелся об эти рельсы.

Два одиночества, каждое — под своей улицей, слепо светили друг другу фальшивыми окнами.

Николай написал:

«А вы где сидите? Какая контора?»

Ответ пришел сразу.

«Водоканал. Малышева. А что?»

Он медленно поднял голову. Посмотрел на дверь. За ней — служебный тоннель, тот самый, что он транслировал. Коллектор под Малышева был один. Диспетчерских на нем — две: главная, где сидел он, и резервная, в трехстах метрах по тому же тоннелю, за гермодверью. Он там был сто раз. Слышал, что в ночную туда кого-то посадили. Не интересовался кого.

Триста метров.

Всю жизнь он думал, что его окно ведет в чужой далекий город. А оно вело в соседнюю комнату. К человеку, до которого — десять минут пешком по мокрым рельсам, мимо капающих сводов, туда, где на бетонной стене приклеен тополь и сидит толстый серый кот по имени Тишка.

Николай встал. Взял термос. И — впервые за одиннадцать лет — пошел не наверх, к чужому солнцу, а вглубь, по тоннелю, на свет единственного окна, которое оказалось настоящим именно потому, что было ненастоящим.