Одинаковые рисунки

Инна Сергеевна Белова. Воспитатель детского сада «Колокольчик», старшая группа. Двадцать два ребёнка, от пяти до шести лет. Каждого знала: кто лучше рисует, кто норовит подраться, кто спать боится без света (хотя боялась-то по ночам почти половина, просто скрывала — опыт).

Одиннадцать лет. За одиннадцать лет не удивляться ничему — вот что значит работать в садике. Дети вообще — маленькие, хаотичные вселенные, и от них надо ждать чего угодно. Выдумают, сделают, а потом забудут до завтрака.

Но четырнадцатого января произошло то, чего Инна Сергеевна в своём опыте не встречала. Ни разу.

Утро началось обычно. Завтрак. Зарядка. После зарядки — свободное рисование. Инна Сергеевна раздала бумагу, разложила карандаши по столам, села за журнал писать что-то там про посещаемость, и краем глаза следила за детьми. Как обычно — шум. Споры из-за красного карандаша (почему-то красный у всех один), кто-нибудь хвастается рисунком, кто-нибудь плачет. Стандарт. Стандартный детский гул, в котором она перестала замечать отдельные слова лет пять назад.

Сегодня было тихо.

Не просто тихо — молча.

Инна Сергеевна подняла голову. Все двадцать два ребёнка сидели согнувшись над листами и рисовали. Молча. Сосредоточенно, как взрослые. Никто не разговаривал, никто не толкался локтями, никто не просил помощи. Это было настолько необычно, что она встала без особой спешки, обойдя свой стол, и подошла посмотреть.

Лёша Кравцов рисовал что-то высокое и тёмное — фигуру. Она стояла в комнате, рядом с кроватью (даже по рисунку было видно, что кровать). У фигуры руки были длинные, слишком длинные, свисали почти до пола, и голова — очень большая. На голове глаза. Не два. Лёша рисовал кружки один за другим, аккуратно, не спешя, как будто это было важно.

Может быть, шесть. Может, семь. Точно Инна Сергеевна не считала.

Она прошла дальше. К соседнему столу. Маша Тимофеева рисовала то же самое. Высокая фигура. Длинные руки. Много глаз. Рядом с кроватью. Стиль рисования другой — Маша рисовала лучше Лёши, это было видно с метра, — но фигура была абсолютно той же.

В животе что-то дёрнулось. Как рыба на крючке.

Она обошла остальные столы. Методично. Все двадцать два ребёнка рисовали одно и то же. Одинаковую высокую тёмную фигуру с длинными руками и множеством глаз. Фигура стояла в комнате, рядом с кроватью, и хотя детали отличались — у кого-то чёрная, у кого-то серая, у кого-то даже фиолетовая, у одной девочки глаз было пять, у другого мальчика десять, — но поза, пропорции, расположение в пространстве... всё совпадало. Как по трафарету. Что это было — Инна Сергеевна не могла понять.

— Ребята, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Что вы рисуете?

Никто не ответил. Продолжали рисовать.

— Лёша? — она присела рядом с Кравцовым. — Кто это у тебя? На рисунке?

Лёша посмотрел на неё. Посмотрел спокойно, как взрослый.

— Это который приходит, — сказал он.

— Приходит? Куда приходит?

— Ночью. К нам. Он стоит и смотрит. Говорит, что скоро.

— Скоро что?

Лёша пожал плечами — совершенно взрослый жест — и вернулся к рисунку. Добавил ещё один глаз.

К Маше Инна Сергеевна подошла через столик (очень странно было давить и огибать стулья). Маша рисовала внимательно, язык высунув чуть в сторону, как она всегда делала при концентрации.

— Маша, это кого ты рисуешь?

— Того, который приходит ночью, — ответила Маша, и голос у неё был точно как у Лёши. Одинаковая интонация. Одинаковые слова. Как заученное.

— Ему снится?

— Нет. По-настоящему приходит. Стоит у кровати. Я не боюсь. Он сказал, что бояться не надо.

— Как с тобой говорит? Я имею в виду...

— Не ртом, — сказала Маша и постучала себе по лбу пальцем. — Вот тут.

Инна Сергеевна обошла ещё четверых. Потом ещё пятерых. Ответы были одинаковыми — не слово в слово, конечно, но смысл один: фигура приходит ночью, стоит у кровати, говорит не словами, а внутри головы, и все повторяли одно: «скоро».

Она собрала рисунки. Двадцать два листа. Разложила их на своём столе в учительской комнате, и волосы на руках встали дыбом. Если смотреть на них вместе, фигура была нарисована каждый раз с немного другого ракурса. Как будто каждый ребёнок видел её со своего места в комнате, с собственной кровати. Двадцать два разных угла обзора. Но фигура одна и та же.

Она позвонила маме Лёши, Ольге. Осторожно, так, чтобы не испугать: дети рисовали какие-то странные рисунки, одинаковые, может быть, что-то по телевизору посмотрели, кино ужастик какой-нибудь?

Ольга молчала. Молчала долго. Так долго, что Инна Сергеевна уже хотела повторить вопрос.

— Инна Сергеевна, — сказала наконец Ольга. — Лёша три ночи подряд просыпается в два часа. Сидит в кровати и смотрит в угол. Я спрашиваю, а он говорит, что дядя пришёл. Я думала, это просто детское, вы знаете, воображение...

Инна Сергеевна позвонила ещё четырём родителям. Трое подтвердили: просыпается ночью, сидит, смотрит в угол, не плачет, не боится, просто сидит. Четвёртая мама, Наталья (у Кости была мама Наталья), рассказала другое.

— Я сама видела. Это существо. Или я не знаю, что это было.

— Что вы видели?

— В три часа ночи зашла к Косте проверить (я же его кладу спать в девять, а он просыпается), он в кровати сидит, и в углу комнаты... темнее, чем должно быть. Как будто темнота там сгустилась, стала чем-то плотным, оформилась в высокую... в фигуру. Я включила свет. Ничего. Выключила. Оно снова. Костя говорит: мам, не мешай, он разговаривает.

Голос Натальи дрожал в трубке.

— Я не суеверная, Инна Сергеевна. Я инженер. Я работаю в проектном бюро. Но я не знаю, что это.

После обеда она уложила детей спать. Тихий час, с часу до трёх, все как обычно. Шторы задёрнуты, в спальне полумрак. Дети заснули быстро. Подозрительно быстро. Минут через пять вся группа спала.

Инна Сергеевна сидела в игровой комнате, отделённой стеклянной дверью, и разглядывала рисунки в лупу (когда же она достала лупу, не помнила). На нескольких листах она заметила деталь, которую раньше не видела. Рядом с фигурой, у самых её ног, были нарисованы маленькие значки. Не каракули — это были символы. Одинаковые на всех рисунках. Семь штук. Не буквы, не цифры. Что-то совсем другое. Чего пятилетние дети не могли знать, потому что этого не знал никто.

За стеклянной дверью что-то изменилось.

Она подняла глаза.

Дети сидели в кроватях. Все двадцать два. Сидели неподвижно, с открытыми глазами, и смотрели в один угол спальни — дальний левый, у окна.

Темнота в углу была необычной. Темнее, чем при задёрнутых шторах. Темнота в нём имела объём и форму. Как предмет.

Инна Сергеевна встала. Стул скрипнул. Ни один ребёнок не повернул головы.

Она сделала шаг к двери. И темнота в углу шевельнулась. Не рассеялась — именно шевельнулась, как живое существо, как рыба в аквариуме. Инна Сергеевна на мгновение увидела то, что рисовали дети. Высокое. С длинными, неестественно тонкими руками. С глазами — не кружочками на бумаге, а настоящими, мокрыми, живыми, смотрящими. Их было много. Очень много. И все они смотрели на детей одновременно. На каждого.

Потом — на неё.

Она услышала голос. Не ушами. Прямо внутри черепа, как собственная мысль, но не своя.

«Не мешай. Почти готово.»

Инна Сергеевна схватилась за ручку двери. Распахнула. Включила свет. Тумблер нажала резко, кулаком почти.

Спальня залилась люминесцентным светом. Дети лежали в кроватях. Спали. Все спали. Угол был пустой. Обычный, пустой угол комнаты.

Она стояла на пороге и дышала часто. Вошла. Прошла вдоль кроватей, считая (считала, хотя это было глупо, детей-то она знала в лицо). Дети дышали ровно. Обычный детский сон, мирный, невинный.

Дошла до дальнего угла, до окна. На стене, на уровне потолка, увидела то, чего здесь раньше не было. Семь символов. Те же самые, с рисунков. Но не нарисованы, не нацарапаны. Они были выжжены. Аккуратно, тонкими линиями, как лазерной гравировкой. Штукатурка вокруг них была тёплой. Она потрогала (потом пожалела, что потрогала). Тёплая.

Через неделю зашла проверить. Символов на стене не было. Штукатурка была гладкая, белая, как новая. Как будто их никогда не было.

Дети перестали рисовать фигуру. Родители перестали звонить. Всё вернулось в норму. Обычные дни, обычные дети, обычный шум и ругань из-за карандашей.

Но Инна Сергеевна заметила одну вещь. Незначительную. Почти незаметную. Но когда начала следить, поняла.

Каждый вечер, ровно в семнадцать ноль-ноль, все двадцать два ребёнка — где бы они ни были, чем бы ни занимались — замирали. На три секунды. Ровно на три. Родители, похоже, не видели. Или не хотели видеть. Но Инна Сергеевна видела. Однажды зашла в магазин, встретила Костю с мамой, мальчик стоял у витрины с мороженым, и ровно в семь вечера он просто замер. Глаза остекленели, будто рубильник выключили в голове. Три секунды. Потом моргнул, и снова обычный ребёнок, просящий мороженое.

Инна Сергеевна знала.

Скоро ещё не наступило.

Символы были не прощанием.

Они были меткой. Отметкой на коже скота перед отправкой.