Обход в четыре часа

Смерть у стариков приходит под утро.

Это любая ночная сестра знает. Сердце встает на рассвете — будто человек всю ночь цеплялся, держался за краешек, а к четырем просто устал держаться. Я к этому привыкла. Двадцать лет в профессии — привыкаешь ко всему.

Меня зовут Лида. Полное — Лидия Аркадьевна, но тут, в Англии, я просто Лида, нерс Лида. Хоспис наш стоит в городке Марсден, это север, вересковые холмы, вечная морось и низкое небо, будто крышку прикрыли. Городок крохотный: одна главная улица с рядами кирпичных домов, паб «Красный лев», где по пятницам поют, аптека Бутса на углу и часовая башня, что бьет каждые полчаса — я по ней время сверяю на смене.

Я сюда приехала двадцать лет назад из своей прошлой жизни, которую вспоминать не хочу. Прижилась. Но по-настоящему тут так и не стала своей. Пью чай — но не с молоком, как они, а крепкий, черный, и они морщатся. По ночам, когда все спят, надеваю наушники и слушаю свое, с родины. И вот в такую минуту, между обходами, у меня всегда играет одна:

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна
И не вижу ни одной знакомой звезды.
Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,
Обернулся — и не смог разглядеть следы...»

Чужое небо. Чужое окно. Про меня песня. Двадцать лет — а все чужое.

В Марсдене есть человек, которого тут любят все. Доктор Хэлторн. Семейный врач, лечил еще дедов нынешних стариков. Ходит по домам сам, представьте, с черным кожаным чемоданчиком, как из старого кино. Заглядывает и к нам в хоспис — навестить «своих». По-отечески потреплет по руке, пошутит, послушает сердце. Старушки его обожают. «Ах, доктор Хэлторн, он такой заботливый».

Вот только я заметила одну вещь. И жалею, что заметила.

Его старушки умирают не под утро.

Они умирают днем. После полудня. Всегда — в тот день, когда он заходил. Тихо, во сне, «сердце устало» — так он сам пишет в карте, красивым докторским почерком. И всегда сам подписывает, что вскрытие не требуется. Зачем тревожить семью, она и так намучилась.

Я считала. Знаете, у сестер память на такое цепкая. За полгода — одиннадцать. Одиннадцать его пациенток, все — одинокие пожилые женщины с деньгами, все — тихо, днем, после его чемоданчика. И у всех перед этим он «поставил укольчик, чтоб не болело».

Миссис Каупер, восемьдесят два, божий одуванчик, любила бисквиты с цукатами и радио на кухне. Утром смеялась со мной. В час дня доктор зашел «на минутку». В три ее не стало.

Я проверила ее вену. Осторожно, никому не сказав. Свежий след укола. А в карте — ни одного назначенного укола на этот день.

Морфий. Я знаю, как выглядит уход от морфия. Слишком хорошо знаю. Дыхание редеет, зрачок в точку, и человек будто тает в сон, из которого не выйти.

Он их усыпляет. По-отечески. С заботой.

Вчера я осталась в ночь. И под утро, делая обход в четыре часа, столкнулась с ним в коридоре.

Он не должен был там быть. Ночью врачи не приходят. А он стоял — у палаты миссис Эйнсли, с чемоданчиком, при неверном свете дежурной лампы. И улыбался мне своей отеческой улыбкой.

— Нерс Лида. Не спится? — сказал тихо. — Вы, я заметил, очень внимательная сестра. Все замечаете. Считаете. — Он качнул чемоданчиком. — Это редкое качество. И, между нами, довольно опасное. Особенно для человека, у которого тут нет ни семьи, ни настоящих друзей. Кто вас хватится, Лида? Кто станет спрашивать?

В коридоре было пусто. Часовая башня за окном ударила четыре. И между ударами я услышала, как щелкнул замочек его чемоданчика.

— У миссис Эйнсли что-то с сердцем, — сказал он ласково, не сводя с меня глаз. — Пойдемте посмотрим вместе. Вы подержите ей руку. У вас добрые руки.

Я отступила на шаг. Наушник, забытый, все еще висел на плече, и оттуда тоненько, будто из другой жизни, пело:

«Но если есть в кармане пачка сигарет,
Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день...»

А я стояла в чужом коридоре, под чужим небом, и понимала: плохо. Очень плохо. Потому что он шагнул ко мне, и в руке у него был уже не чемоданчик.

Шприц.

— Не бойтесь, — шепнул доктор Хэлторн. — Больно не будет. Я всегда делаю, чтоб не было больно. Спросите любую из моих старушек.

Коридор длинный. До поста дежурной — метров сорок. До лестницы — тридцать.

А он уже совсем близко.