О самообожании и стеклянном зеркале: заметки о новейшем неврозе

Всякий раз, когда пациент садится в кресло и первым делом извлекает из кармана маленькое светящееся зеркальце, чтобы поправить перед сеансом прическу, я вспоминаю миф о Нарциссе. Прежде я полагал этот миф преувеличением поэтов. Ныне я вынужден признать: поэты лишь предвосхитили клинику. Современный человек носит свое отражение с собою, в кармане, и обращается к нему по сто раз на дню, как верующий — к четкам.

Назовем вещь своим именем. Мы имеем дело с институционализацией нарциссизма — с механизмом, который прежде подавлялся культурой и стыдом, а ныне не только не подавляется, но поощряется, вознаграждается и измеряется в числах.

Позвольте пояснить.

В моих ранних работах я разделял либидо на два потока: либидо объектное, направленное вовне, на другого, и либидо нарциссическое, обращенное на собственное «Я». Здоровье, как я его понимал, требует известного равновесия. Ребенок вначале любит лишь себя; взрослея, он учится любить другого, отдавать часть себя миру. В этой отдаче — вся культура, все зрелое чувство, вся способность к труду и к любви.

И вот является машинка. Плоская, гладкая, светящаяся. И предлагает человеку нечто небывалое: постоянный, бесперебойный приток нарциссического удовлетворения. Прежде, чтобы получить восхищение, надо было совершить поступок, написать книгу, спасти утопающего — словом, выйти к другому и что-то ему дать. Ныне достаточно предъявить свое изображение.

Человек фотографирует себя. Заметьте — себя. Не закат, не любимое лицо, не дитя свое, а себя. И отправляет это изображение в некое общее пространство, где невидимая толпа выносит ему приговор. Приговор этот выражается числом. Одобрения складываются в счетчик.

Здесь я должен остановиться, ибо здесь — сердцевина невроза.

Счетчик. Что есть этот счетчик с психоаналитической точки зрения? Это — экстериоризованное Сверх-Я. Инстанция, которую прежде человек носил внутри себя, которую формировал отцовский голос, запрет, совесть, — эта инстанция вынесена наружу и передана толпе незнакомцев. Одобрение отца заменено одобрением тысячи безымянных. И человек, некогда стремившийся угодить отцу, ныне стремится угодить всем и, следовательно, никому.

Отсюда — характерная тревога, с которой я все чаще встречаюсь в моей практике. Пациент выкладывает свое изображение и — ждет. Смотрит на счетчик. Отходит. Возвращается. Снова смотрит. Число растет медленно — и в груди у него холодеет; число растет быстро — и он ликует, как ликует младенец у материнской груди. Он поставил свою самооценку — то, что должно бы покоиться в глубине, на твердом основании детской любви, — в зависимость от прибора. От прихоти чужих больших пальцев.

Это ли не рабство? И притом рабство добровольное, ибо цепи здесь сладостны.

Обратимся к сновидениям. Одна пациентка, особа тридцати лет, рассказала мне сон: она стоит на площади, обнаженная, и вся площадь смотрит на нее, но никто не хлопает. Толпа молчит. Она в ужасе просыпается. Толкование, полагаю, очевидно даже профану. Обнаженность есть выставление себя напоказ — то самое, коим она занята наяву. Молчание толпы есть худший ее страх: изображение, оставшееся без одобрения. Ноль под фотографией. Небытие. Ибо для такого человека остаться незамеченным равносильно смерти — точнее, кастрации, ежели угодно строгому термину: лишению того органа, коим он ощущал свое могущество.

Меня спросят: что же в этом нового? Тщеславие старо как мир. Верно. Но прежде тщеславие знало меру, ибо натыкалось на сопротивление реальности. Зеркало показывало то, что есть. Ныне же явились средства — я разумею всевозможные способы улучшить изображение, стереть морщину, удлинить, сузить, высветлить, — и человек глядит уже не на себя, но на идеализированного двойника, на то Я-идеал, каким он желал бы быть. И — страшное дело — начинает предпочитать двойника оригиналу. Он влюбляется в маску. А оригинал, живой, стареющий, несовершенный, вызывает в нем отныне лишь стыд и ненависть.

Вот подлинная драма. Разлад между Я реальным и Я показным становится столь глубок, что человек не выносит собственного лица без прикрас. Он избегает зеркал честных и льнет к зеркалам лживым. Меланхолия, о коей я писал, — та, где Я обрушивается на себя с упреками, — обретает здесь новую, изощренную форму: пациент казнит себя за то, что не тождествен своему отретушированному портрету.

Прибавьте сюда механизм зависти. Ибо в общем пространстве человек видит не только себя, но и других — вернее, отретушированные портреты других, их праздники, их триумфы, их сияющие маски. И, сравнивая свою будничную изнанку с чужим парадным фасадом, он неизбежно проигрывает. Всякий там — победитель, один лишь он — неудачник. Хотя истина в том, что и те, другие, точно так же прячут свою изнанку и точно так же завидуют его фасаду. Целое общество, где каждый завидует маске каждого, — не есть ли это определение ада, до которого не додумался ни один богослов?

В заключение — слово о влечении к смерти, к каковому меня привели поздние размышления.

Я склонен полагать, что за этой неутолимой жаждой одобрения таится нечто помимо любви к себе. Ибо любовь насыщается, а эта жажда — никогда. Сколько бы одобрений ни собрал наш пациент, ему всегда мало; насытившись, он тотчас требует новой порции, как больной, коему впрыснули морфий. И в этом бесконечном, безнадежном, самопожирающем движении по кругу я узнаю не Эрос, но брата его и противника — то влечение, что стремится вернуть живое к покою неживого. Человек, растворяющий свое «Я» в счетчике чужих одобрений, тайно желает перестать быть собою. Он бежит от тяжести собственной личности — в цифру, в толпу, в отражение.

Нарцисс, как известно, утонул, потянувшись к своему отражению в ручье. Наш современник носит этот ручей в кармане и тянется к нему ежечасно. Остается спросить: как глубок этот ручей — и хватит ли у культуры сил вытащить утопающего, покуда он еще барахтается и покуда счетчик под его последним изображением еще показывает отрадное для него число.

Впрочем, боюсь, на сей вопрос ответит уже не врач, но история.