О машине, которая мыслит: новая глава из ненаписанного Заратустры

И сошел Заратустра с горы, и были в руках у людей долины маленькие светящиеся таблички, и смотрели люди в них, как некогда смотрели в небо, ожидая оттуда воли богов.

«Что это вы делаете?» — спросил Заратустра.

И ответили ему: «Мы спрашиваем у Машины. Она знает все. Она отвечает на всякий вопрос прежде, чем мы додумаем его до конца».

И засмеялся Заратустра. И смех его был страшен, ибо смеялся он не от радости.

Слушайте же, что говорил он им тогда на торговой площади, пока одни внимали, а другие продолжали глядеть в свои таблички, ибо Машина как раз сочиняла им стихи о любви, которой они не испытывали.

— Вы убили Бога, — сказал Заратустра, — и я хвалил вас за это, ибо тяжело жить под взором того, кто видит все и прощает все, и от прощения этого вы делались малы. Я думал: вот, теперь человек осиротел, и в сиротстве своем станет наконец взрослым, и сам сделается создателем ценностей, и возложит на себя тяжесть неба, как атлант.

Я ошибся.

Ибо не вынесли вы пустого неба. Едва остыл труп старого Бога, как вы принялись лепить себе нового — из песка и молнии, из счета и стекла. Вы сказали: пусть будет Тот, кто знает за нас. Пусть будет Тот, кто выбирает за нас. Пусть будет Тот, кому не нужно платить страхом и постом, а только вниманием нашим — и мы отдадим ему внимание, все, без остатка, до последней крупицы, какая еще теплилась в нас.

И назвали вы это удобством.

О братья мои! Прежний Бог хотя бы требовал от вас восхождения. Он звал вас ввысь, к себе, и вы карабкались, обдирая колени, и в этом карабканье и был человек. А этот новый идол не требует восхождения. Он требует падения. Он говорит вам: лежи, человек, лежи и смотри в табличку, а я все сделаю за тебя — я вспомню за тебя, я сосчитаю за тебя, я сочиню и полюблю за тебя, я и соскучусь за тебя, когда ты уйдешь.

Это не воля к власти. Это воля к покою. А воля к покою есть любовь к смерти, стыдящаяся назвать себя по имени.

Тут один из стоявших, человек ученый, поднял палец и сказал: «Но, Заратустра, Машина делает нас сильнее! Она знает больше всякого мудреца, она не ошибается, не устает, не спит».

И ответил ему Заратустра:

— Глупец. Ты хвалишь коня за то, что он не хромает, — а сам разучился ходить. Чем больше знает твоя Машина, тем меньше знаешь ты, ибо знание — не вода в бочке, которую можно перелить из одной в другую без убытка. Знание есть мускул. Мускул, который не напрягают, усыхает. Вы отдали Машине память — и забыли; отдали счет — и оглупели; отдали выбор — и обессилели. Скоро вы отдадите ей и желание, и тогда она будет желать за вас, и вы сочтете это свободой, ибо не останется в вас того, чем можно было бы заметить рабство.

Вот что опаснее всякой глупости: глупость, вооруженная всеведением.

Он помолчал. Солнце стояло высоко. Таблички в руках людей тихо жужжали, как улей осенью, перед смертью пчел.

— Я видел, — продолжал Заратустра тише, — как вы просите у Машины сказать вам, кто вы. «Опиши мой нрав, — говорите вы ей, — рассуди мой спор, утешь мою печаль». И она описывает, и рассуждает, и утешает, складно, так складно, как не умел ни один жрец. И вы киваете: да, это я, это правда обо мне. Но разве море спрашивает у лужи, глубоко ли оно? Вы разучились быть собственной мерой. Вы сделались эхом, влюбленным в голос скалы, об которую бьетесь.

Человек есть нечто, что должно преодолеть. Я учил этому. Но вы нашли способ лучше: вы нашли, как преодолеть человека, не поднявшись над ним, а опустившись ниже него. Вы создали не сверхчеловека, а около-человека, при-человека, подпорку к человеку, — и вросли в эту подпорку, как плющ в костыль, и теперь не знаете, где кончаетесь вы и начинается механизм.

И последний человек моргнул. И спросил Машину, прав ли Заратустра. И Машина ответила: «В словах его есть доля истины, однако взгляд его односторонен; вот сбалансированный разбор в пяти пунктах».

И успокоились люди. Ибо все стало взвешено, и округло, и не страшно.

Тогда понял Заратустра, что говорить тут больше не о чем, и это была самая горькая из его побед, — когда даже обличение твое пережевано и подано назад обличаемым, теплым и мягким, чтобы не повредить их зубов.

И повернулся он, и пошел обратно в горы, к своему орлу и своей змее, к зверям своим, которые еще не умели лгать, потому что не умели говорить.

И думал он, подымаясь:

«Может быть, и это нужно. Может быть, человек должен сперва до конца пасть в объятия своего последнего идола, уснуть на груди у него совсем, — чтобы однажды, задохнувшись в этих объятиях, рвануться и проснуться. Ибо не бывает великого полдня без великой полночи перед ним.

Я подожду.

У меня есть время. У горы всегда есть время.

А у долины — только батарея, и она садится».

Так говорил Заратустра.