Нота, которой не было

«Запах не умеет держать лицо.»

Так Лев Данилович говорил ученикам — тогда, в прошлой жизни, в Москве, где его нос звали «аппаратом» и возили по парфюмерным фабрикам, как возят ищейку. Человек соврет и не поморщится. А запах — нет. Запах скажет как есть: где ты ночевал, чьи руки тебя трогали, что ел на обед, чего боишься. Глаза обманешь светом, лицо — улыбкой. Нос не обманешь ничем.

В Грас он приехал в семьдесят третьем. С одним чемоданом и аппаратом. Аппарат пригодился.

Город пах круглый год — апельсиновым цветом до мигрени весной, живым жасмином на рассвете летом, прелым дубовым мхом осенью. Лев Данилович нюхал этот город тридцать лет и думал, что уже ничему не удивится.

Удивился.

Вечером в октябре за ним прислали из «Дома Ревель» — старой мануфактуры на окраине, где еще держали медные перегонные кубы и собирали цветок руками, по старинке. Мадам Ревель, хозяйку, нашли мертвой за ее органом.

Орган — это не музыка. Так зовут парфюмерный стол: полукруг полок, сотни флаконов ступенями, от басов (мускус, амбра, дубовый мох) до верхних, пронзительных нот — бергамот, лимон, мята. Парфюмер сидит в центре, как органист, и «играет» формулу. Мадам Ревель сидела там и теперь. Голова на сложенных руках. Будто уснула над работой.

Доктор уже написал: сердце. Шестьдесят восемь лет, больное сердце, ночная работа — что тут странного.

Странным был запах.

Лев Данилович наклонился — не к телу, к столу — и втянул воздух. Сверху лежала тубероза, ее любимая, жирная, почти неприличная в своей сладости. Под туберозой — ветивер. Под ветивером... Он втянул еще раз, прикрыв глаза. Там, в самом низу, под всей этой роскошью, пряталась тонкая, миндальная горечь. Чуть-чуть. Запах раздавленной абрикосовой косточки.

Синильная кислота пахнет горьким миндалем. Это знает каждый парфюмер — потому что бензальдегид, миндальную ноту, мы льем во флаконы каждый день и каждый день боимся перепутать склянки.

Миндалем пахла ее чашка. Остывший липовый чай. И пипетка, которой она набирала образцы, — тоже.

«Сердце», — сказал доктор.

«Как скажете», — ответил Лев Данилович. И остался.

Наследников было трое, и все съехались к утру.

Племянник Арно — молодой, красивый, с трясущимися руками. От него за версту било духами самой мадам Ревель: тот самый ирис, ее флагман, «Серый ирис», что стоил как подержанный автомобиль. Арно буквально искупался в нем. Лев Данилович поморщился: мальчишка либо лил тетин парфюм на себя ведрами, либо рылся в ее вещах.

— Вы были у нее вчера вечером? — спросил старик.

— Нет! — слишком быстро. — То есть... заходил. Днем. Попросить... — Арно отвел глаза. — Денег. Я задолжал.

Вот тебе и первый подозреваемый. В долгах, был в комнате, пахнет ее духами, будто копался в ее флаконах. Полиция, приехавшая к полудню, на нем и остановилась.

Но Лев Данилович думал про нос. Арно пах ирисом — ее духами. А должен был бы пахнуть еще чем-то, если бы травил: пипеткой, чашкой, собственным потом страха. От него несло только дорогой парфюмерией да дешевым коньяком. Запах испуганного должника, не убийцы. Горечи миндаля на нем не было ни капли.

Был еще компаньон — мсье Делор, что вел счета «Дома» двадцать лет. Сухой, аккуратный, в перчатках не по погоде. Он сказал, что весь вчерашний день провел в Вальбоне, в кожевенном квартале, — договаривался о коже для футляров.

И третья — старшая мастерица, мадам Боск, сорок лет собиравшая для хозяйки формулы.

Лев Данилович пожал Делору руку. И замер.

Перчатки. Тонкая лайка. Если человек целый день провел в кожевенном квартале — среди чанов с дубильной корой, с мездрой, с квасцами, — от него должно нести этой кожей так, что хоть нос зажимай. Дубленая кожа въедается намертво, ее ничем не перебьешь за сутки.

От Делора кожей не пахло.

От Делора пахло жасмином.

Не туалетным жасмином из флакона — а живым, зеленым, чуть прелым духом цветочной кашицы, той самой, что мацерируют в жиру в дальнем цехе, в анфлеражном. Этот запах ни с чем не спутаешь и ничем не смоешь с волос, из-под ногтей, из манжет. Так пахнут только те, кто провел день в анфлеражном.

А в анфлеражном, в запертом шкафу, «Дом Ревель» держал яды. Синильную кислоту — для многого ее держат на старых мануфактурах. И бензальдегид. И ту самую миндальную горечь.

Делор не был в Вальбоне. Делор весь день просидел там, где хранится то, чем отравили хозяйку. И соврал про кожу, думая, что кожа — хорошее алиби. Он не знал, что алиби пахнет. Что нельзя пахнуть жасмином и говорить, будто нюхал весь день дубленую кожу.

Зачем? Лев Данилович узнал позже. Делор двадцать лет подворовывал — сбывал налево дорогие абсолю, жасмин, туберозу, ирис. Мадам Ревель, сверяя перед смертью старые формулы, наткнулась на недостачу. И собиралась утром к нотариусу.

Утро не наступило.

Старик не пошел в полицию сразу. Глупо. Он пошел в анфлеражный цех — проверить шкаф, своими руками, своим носом. И не услышал, как сзади закрылась дверь.

— Вы слишком много нюхаете, мсье Гольц.

Делор стоял в проеме. В руке — склянка темного стекла, без этикетки. Старик и так знал, чем она пахнет.

— Старое сердце, — сказал Делор мягко. — Ночь, запертый цех, пары... Никто не удивится. Доктор опять напишет «сердце».

Он шагнул, откупоривая склянку. Горький миндаль ударил в воздух.

И тут Лев Данилович сделал единственное, что умел. Он не побежал — куда бежать в семьдесят лет. Он опрокинул стеллаж. Весь. Полсотни флаконов — мускус, амбра, индол, скатол, все самое густое, животное, тошнотворное, что есть в парфюмерии, — разбилось об пол разом.

Цех затопило такой стеной вони, что Делор задохнулся, выронил склянку, согнулся пополам. Нос, непривычный, не выдержал. А старик дышал сквозь рукав — он эту стену знал, он сам ее собрал, он в ней вырос.

Он вышел, повернул ключ снаружи и сел на ящик ждать жандармов.

— Как вы догадались? — спросил его после молоденький инспектор.

Лев Данилович пожал плечами.

— Он пах не тем местом, где был. Понимаете? Человек еще как-нибудь соврет. А запах — никогда.

Чай в его стакане давно остыл. Он и горячим был дрянной — здесь не умеют заваривать липу. Но старик допил. По привычке.

За окном светало. Грас просыпался и пах, как всегда, апельсиновым цветом.