Нога, или Как я одно радио на три рубля обставил

Про ногу мою в деревне знали все.

Сломал я ее в шестьдесят четвертом, свалившись со стога, — неудачно сел, прямо на комель. И с тех пор нога у меня заместо барометра. Заноет с вечера в колене, потянет, будто кто жилу на палец наматывает, — все, братцы мои, назавтра дождь. Верное дело. Вернее всякого радио.

Раньше-то ко мне ходили. Придет бригадир, Пантелей, встанет в дверях, шапку мнет: «Кузьмич, как нога?» — «Ноет, Пантелей». — «Значит, косить погодим». И не косили. И я при этом деле состоял вроде как при должности. Оклада нет, а уважение есть. А уважение, я вам скажу, иной раз оклада дороже. На него, правда, соли не купишь. Ну да и бог с ней, с солью.

А потом все и кончилось.

Привезли в клуб приемник. Хороший, «Родина», с зеленым глазком. И стал этот глазок каждый вечер в шесть часов погоду говорить. Голосом. Женским, ласковым таким: «Завтра по области переменная облачность, местами кратковременные осадки». И — веришь, нет — вся деревня к нему потянулась, как телята к пойлу. Сидят, слушают. А нога моя, выходит, теперь никому и не нужна.

Обидно.

Особенно старался один. Зоотехник новый, Аркадий Семеныч. Молодой, городской, по распределению к нам заслали. В очках. И при нем завсегда транзистор — «Спидола», маленький, за пазухой носит, как икону. Идет по деревне, а коробочка эта ему в ухо хрипит. Тьфу.

Вот он-то меня и допек.

Сошлись мы у правления. Я на лавке грелся, ногу вытянул — она к вечеру заныла, я и обрадовался даже, отвык уж. Сидит народ. И тут Аркадий:

— Что, дедуль, коленом météo делаете? — и смеется. Слово это заграничное вставил, чтоб, значит, я не понял и осрамился.

— Делаю, — говорю спокойно. — Сорок лет делаю. И ни разу твоя коробка меня не обошла.

— Наука, — говорит, — дедушка, шагнула. Спутники летают. А вы — коленом.

Ну тут меня и повело.

— Спутник твой, — говорю, — высоко. А до земли ему дела нету. А нога моя — вот она, на земле. Она землю чует. Хочешь на спор?

— На спор, — говорит. И щурится сквозь очки, гад. — На три рубля. Радио завтра ясно обещает. А вы что чуете?

А я, братцы, чую дождь. К вечеру. Колено прямо горит.

— Дождь, — говорю. — К вечеру и притом хороший.

Ударили по рукам. Пантелей разнял. Народ загудел — потеха же, старая нога против спутника.

Всю ночь я не спал. Лежу, колено щупаю: ноет? ноет. Ну слава те господи.

Наутро — солнце. Небо чистое, ни облачка. Аркадий по деревне гоголем ходит, «Спидолу» свою на всю улицу пустил: «...осадков не ожидается...» И на меня косится. Народ уж и посмеиваться начал: сдал, мол, Кузьмич.

А я молчу. Я ноге верю. Сорок лет верил — и теперь не отступлюсь.

К обеду потянуло с востока. Сперва так, дымком. Потом натащило, потемнело — и как хлынуло! Стеной. Прямо на сенокос, где Аркадьевы стога стояли неприбранные. Он-то радио послушал, не спешил.

Вот тут я и вышел в люди.

Сижу на лавке под дождем — не ухожу, нарочно не ухожу, чтоб все видали: сижу и мокну, а победитель. Народ под навес сбился, а я сижу. Аркадий подошел, мокрый весь, очки запотели, «Спидола» под мышкой квакает жалобно. Достал три рубля. Молча подал.

— Наука, — говорю ему, — она высоко. А хозяин — вон он. — И на небо пальцем.

Красиво сказал. Сам заслушался.

И вот бы мне на том и остановиться. Взять трояк, ногу сухую в избу унести да чаю с малиной. Так нет. Гордость меня разобрала. Славу почуял — как молодой стал.

Сижу под дождем до самого вечера. Мокну — и радуюсь. Мне уж и Пантелей: «Кузьмич, простынешь, черт старый». А я: «Пущай завидуют».

Ну и досиделся.

Ночью колено мое как заведет! Так крутит, так ломит — я аж на печи взвыл. Батюшки, думаю: это ж какая буря идет, коли так рвет! Такого дождя я и не помню чтоб нога сулила. Стало быть, гроза страшенная, с градом, все побьет.

И понесло меня.

Вскочил чуть свет, в сапоги — и по деревне. В окна стучу: «Убирай сено! Гони скотину! Буря идет, нога кричит!» Подняли всех. Пантелей стога в сарай волочит, бабы белье срывают, Аркадий — и тот, дурень, поверил уж, коров загнал. Вся деревня к обеду закрылась, забаррикадировалась. Ждут светопреставления.

А день выдался... братцы мои. Тихий. Синий. Жаворонок звенит. Ни облачка от края до края. И так до самого вечера — благодать.

Вышел Аркадий из хлева, «Спидолу» включил. А она, зараза, ласково так: «...ясно, без осадков, ветер слабый...» И на меня посмотрел. Уже и не с гонором. С жалостью.

А я стою посреди сухой улицы, при полном народе, и понять не могу.

Потом уж дошло.

Это ж я себе накануне под дождем насидел. Продуло меня, застудил колено-то — вот оно ночью и взвыло. Не бурю оно чуяло. Оно про вчерашний дождь докладывало, задним числом. Про то, как я, дурак старый, славу свою на мокрой лавке высиживал.

Трояк я Аркадию вернул. Сам. Он не брал — я в карман сунул.

— Бери, — говорю. — Твоя правда наполовину. Нога, она не врет. Только она, брат, про то, что было, говорит. А про то, что будет, — это уж вы там, со спутником, гадайте.

С тех пор погоду не предсказываю. Ноет колено — молчу. Мокну — под навес ухожу.

А уважение... что уважение. Оно, братцы, вещь сквозная. Как ветер. Подул — и нету.