Ниже левой лопатки

Ткань помнит тело дольше, чем тело помнит ткань.

Я тридцать лет крою в ялтинском ателье «Прибой», что на спуске к набережной, и знаю про людей то, чего они сами про себя не знают. По одной вытачке скажу, как человек держит спину. Где привычка сутулиться. За какой бок хватается, когда прихватит. Плечо, которое всегда чуть выше, — это годы сумки на одном ремне. Разношенная пройма — это тот, кто любит закладывать руки за голову.

Пальто честнее анкеты. Запомните.

Межсезонье. Октябрь. Ялта в это время пустеет — курортники схлынули, остается сырость, которая лезет в кости, и море, которое бьет в мокрый парапет всю ночь напролет, будто чего-то требует. Свет в витринах гаснет рано. Пахнет водорослями и мокрым камнем.

В такой вечер он и пришел. Уже темнело.

Мужчина. Лет сорока, в хорошем плаще, руки холеные. Положил на прилавок женское пальто — дорогое, драповое, темно-вишневое — и сказал ровным голосом:

— Ушить надо. Жене велико стало. Похудела.

Обычный заказ. Я таких по сто в год беру. Взял сантиметр, взял пальто в руки — и вот тут у меня под ложечкой и потянуло.

Потому что руки у меня умнее головы. Они раньше меня все нащупали.

Первое: прореха. Ниже левой лопатки, сантиметра три, аккуратно заштопанная — но заштопанная наспех, не в ателье, а дома, кривым стежком, черной ниткой по вишневому. Ткань там разошлась не по шву. Ткань там прокололи. Насквозь.

Второе: пятно. Вокруг прорехи драп был темнее и жестче — так грубеет ворс, если по нему прошлись мокрой тряпкой, застирывали что-то, а потом сушили не расправив. Я в таких пятнах разбираюсь. Кровь, застиранная холодной водой, оставляет именно такую корку.

Третье: с левого лацкана, изнутри, была отпорота монограмма. Метка, какие вышивают в дорогих ателье. Осталась только россыпь дырочек от иглы — три буквы, судя по посадке. Кто-то очень не хотел, чтобы прочли, чье это пальто.

— На фигуру примерять будем? — спросил я как можно скучнее. — Чтоб по жене точно село.

— Не надо, — сказал он чуть быстрее, чем следовало. — По старым меркам ушейте. Она у вас шилась.

Шилась у меня. Хорошо.

Я полез в картотеку — я все храню, тридцать лет, каждую заказчицу в отдельной карточке, с мерками и датами. И нашел эту вишневую драповую. Шил ее два года назад. На женщину высокую — рост под метр семьдесят пять, длинная спина, разворот плеч широкий.

А пальто, что лежало передо мной, я, пока говорил, машинально держал на весу и прикидывал по себе. И плечи в нем были подняты, и спинка длинная. Оно и сейчас было на ту, высокую. Никто его не перешивал под «похудевшую жену». Просто хозяйки в нем больше не было.

Вот теперь мне стало по-настоящему нехорошо. Мерзкий холодок пополз от поясницы вверх, под самые лопатки. Под мою левую лопатку.

Я решил, что оно краденое. Честное слово, сначала подумал именно так — стянул человек дорогое пальто, метку спорол, теперь хочет ушить и сбыть или подарить. Ложный, спокойный ответ. Так хотелось в него поверить.

Но прореха. Ниже левой лопатки. Ровно там, где у человека сердце сзади ближе всего к коже. Краденое так не протыкают.

— К пятнице сделаете? — спросил он.

— К пятнице, — кивнул я. — Квитанцию выпишу. Фамилию вашу.

— Зачем фамилию, — улыбнулся он. И не сказал.

Я выписал квитанцию на «предъявителя». Руки, слава богу, не дрожали — тридцать лет иглы держат крепко. Он ушел в сырость, к морю, и подковки его каблуков — нет, никаких подковок, просто хорошие сухие шаги — растворились в шуме прибоя.

А я запер дверь. И не пошел домой.

Мне надо было понять, кто она. Высокая женщина в вишневом. Я поднял старую карточку — там имя было записано моей рукой: Р. С. Тарасова. И три буквы монограммы, отпоротой с лацкана, ложились ровно: Р, Т и еще одна в середине. Ее инициалы. Ее пальто. Ее прореха ниже левой лопатки.

Я позвонил в милицию из телефона-автомата на набережной, под фонарем, а море орало так, что я кричал в трубку. Сказал: приходите утром, у меня в ателье вещь, по которой, кажется, кого-то убили. Дежурный записал вяло. Обещал прислать участкового к открытию.

К открытию.

Но он пришел раньше. Не к пятнице — назавтра, к самому закрытию, когда я один гасил лампы.

Постучал в стекло. Ровно, вежливо.

— Забыл сказать, — говорит через щель. — Монограмму не отпарывайте начисто, там дырочки останутся. Лучше заштопайте. Как ту, на спине.

Вот тут он и выдал себя окончательно. «Как ту, на спине». Я ему про прореху на спине ни слова не говорил — заказчик не должен знать, что портной ее разглядел и понял. А он знал, что я видел. И вернулся посмотреть в мои глаза — понял я или нет.

Я понял. И он это в моих глазах прочел.

Дверь я не открыл. Стоял по эту сторону стекла, он — по ту, и между нами было только стекло да отражение единственной горящей лампы. Он налег плечом. Стекло старое, дореволюционное еще, толстое — держало. Он налег сильнее.

А потом за его спиной, со стороны спуска, ударил свет фар и скрипнули тормоза. Дежурный, оказывается, был не так вял, как показался: прислал наряд с вечера — проверить чудака-портного, который кричит про убийство в телефон.

Вишневое пальто я отдал следователю сам, из рук в руки, вместе с карточкой Р. С. Тарасовой. Ее нашли потом. Не буду про это — я портной, а не могильщик.

Скажу только одно. Он мог отдать пальто в химчистку, где ткань никто не читает. Мог сжечь. Мог утопить в этом самом горластом море под окном. А он понес его ушивать — потому что вещь была дорогая, а он был из тех, кто на дорогом не экономит даже в такую ночь.

Пальто честнее анкеты, я же говорил. Оно и выдало. Прорехой ниже левой лопатки — ровно там, где у каждого из нас ближе всего к коже подходит сердце.