Не та планета, Серёга

Серёга предложил срезать через Калачёвку. Ну, предложил — это мягко сказано. Он ткнул пальцем в навигатор, который показывал грунтовку посреди ничего, и сказал: «Тут сорок минут выиграем». Навигатор, к слову, врал. Или не врал — сложно сказать, учитывая то, что случилось потом.

Дело было в ноябре. Тот ноябрь, когда темнеет в четыре, а в шесть уже кажется, что ночь стоит давно и крепко, будто пришла навсегда. Мы ехали из Саратова в Камышин — дорога знакомая, езженая раз пятьдесят, может больше. Серёга за рулём, я штурман. Как обычно.

Грунтовка началась нормально.

Потом закончилась.

Не в том смысле, что мы выехали на асфальт — нет, она просто перестала быть дорогой. Колея ушла в какой-то просёлок, просёлок — в поле, а поле... поле было не то. Я не сразу понял, что меня царапнуло. Ковыль. В ноябре ковыль выглядит определённым образом — сухой, ломкий, серый. А этот стоял зелёный. Не ярко-зелёный; тусклый такой, болотного оттенка, но — живой. В ноябре.

— Серёг, тут трава зелёная, — сказал я.

— Угу, — ответил он и не повернул головы.

Навигатор к тому моменту показывал серый экран. Не ошибку, не «нет сигнала» — просто серое поле, как будто карты вообще никогда не существовало. Я ткнул в телефон — мой тоже. Связи ноль, GPS ноль, даже время... время показывало 00:00. Оба телефона. Одновременно.

Заправка появилась через километров пять. Или десять. Или два — без спидометра и навигатора расстояние теряет смысл.

Маленькая такая, в один пистолет, с вывеской. Вывеска гласила: «ГОРЮЧКА». Не «Лукойл», не «Роснефть» — просто «ГОРЮЧКА», крупными красными буквами на жестяном щите. Буквы кривоватые, как будто кто-то рисовал по трафарету, но трафарет соскользнул.

Серёга остановился. Бензин был на четверти; вообще-то до Камышина хватило бы, но мы же не знали, где мы.

Я вышел первым. Воздух пах неправильно. Не плохо — неправильно. Как если бы кто-то взял запах ноябрьского поля и подмешал туда что-то сладковатое; ваниль? нет, не ваниль. Что-то ближе к нагретой пластмассе, но приятнее. Я стоял и пытался опознать этот запах, и не мог; и от этого «не мог» внутри начало расти что-то — не страх ещё, а предчувствие страха; каркас, на который страх потом натянется, как мокрая ткань.

В магазинчике при заправке горел свет. Жёлтый, тёплый, уютный даже. Полки с товарами, холодильник, касса. Женщина за прилавком — лет сорока, полная, в синем фартуке. Нормальная женщина. Совершенно.

— Здравствуйте, — сказала она. — Горючку?

— Девяносто второй есть? — спросил Серёга.

— Двадцать второй есть.

Серёга посмотрел на меня. Я посмотрел на Серёгу.

— Двадцать второй? — переспросил я.

— Ну да. И тридцать шестой. Тридцать шестой подороже будет.

Серёга открыл рот, закрыл. Потом сказал:

— Давайте тридцать шестой. Полный.

Пока она колдовала с колонкой — цифры на табло, кстати, бежали справа налево, — я зашёл поглубже в магазин. Полки. Товары. Всё вроде бы знакомое: чипсы, вода, шоколад, какие-то консервы. Но.

Этикетки.

Текст на этикетках был на русском. Грамматика правильная, буквы кириллические, всё читаемо. Но слова — не те. Вода называлась «Быстрица». Чипсы — «Хрумтяши» со вкусом «озёрного лука». Шоколад — «Бодрый», фабрика «Заря», город Кормильцын.

Кормильцын.

Нет такого города. Я точно знаю — нет.

Руки вспотели. Вот так, мгновенно; секунду назад было нормально, а теперь — мокрые ладони и тот каркас внутри начал обрастать чем-то, обретать вес.

Я снял с полки банку тушёнки. «Мясной двор. Состав: говяжина, соль, перец, вода. Годен до 14.21.3». Четырнадцатого двадцать первого третьего. Что это за дата? Какой это вообще календарь?

— Серёга, — позвал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — подойди.

Он зашёл. Я сунул ему банку. Он повертел, прочитал. Лицо у него стало — ну, знаете, бывает такое: человек улыбается, а глаза уже всё поняли и не улыбаются совсем.

— Горючку залила, — крикнула женщина от кассы. — С вас четырнадцать двенадцать.

Четырнадцать двенадцать. Не рублей, не тысяч — просто «четырнадцать двенадцать». Серёга достал карту. Женщина посмотрела на неё, как на... ну, как на кусок коры.

— А бумажками? — спросила она.

У нас были наличные. Серёга положил на прилавок тысячную. Женщина взяла, повертела — опять это, как чужой предмет, как артефакт из раскопок — и сказала:

— Красивая. Ну ладно, пойдёт.

Мы вышли.

Серёга сел в машину, повернул ключ. Двигатель завёлся. На приборной панели — всё как обычно, кроме одного: одометр. Цифры шли в обратную сторону. Были 186 тысяч, а теперь — 185 997. 996. 995. Каждую секунду — минус.

— Серёга, — сказал я.

— Вижу, — ответил он.

— Это не наша заправка.

— Вижу.

— Серёга, это не наше... ну, вообще. Всё это — не наше.

Он выехал на дорогу — если это можно назвать дорогой; тот же просёлок, то же зелёное поле, та же невозможная трава. Мы ехали минут двадцать. Потом впереди появилась заправка. «ГОРЮЧКА». Та же самая. Тот же жестяной щит, те же кривые буквы.

Серёга развернулся. Поехал назад. Через двадцать минут — «ГОРЮЧКА».

— Может, другая, — сказал я, хотя знал, что нет; вмятина на столбе слева от входа — та же, я запомнил.

— Не другая, — сказал Серёга.

Мы сидели в машине. Двигатель работал. Одометр отсчитывал: 185 940, 939, 938. За окном — тёмное поле. Зелёная трава в свете фар. И — я не сразу обратил внимание — небо. Небо было нормальным: чёрным, ноябрьским, с облаками. Но в просвете между тучами, там, где должна была быть луна, висело что-то. Не луна. Похоже по размеру, по яркости; но форма — луна круглая, а это было вытянутым. Сжатым с боков. Овальным.

— Серёга, — сказал я, наверное, в пятый раз за последний час.

— Да вижу я, — ответил он. — Вижу.

И потом добавил тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что кто-то услышит:

— Это не та планета.

Пауза.

Только двигатель, только щелчки одометра — назад, назад, назад.

— Серёг. А как мы сюда попали?

Он не ответил.

— Серёг. Как мы отсюда выберемся?

Он тоже не ответил. Вместо этого выключил фары — и темнота хлынула в салон мгновенно, плотно, как вода в пробоину. И в этой темноте, в этой абсолютной, жирной черноте я увидел: по полю, со стороны заправки, к нам шли огоньки. Маленькие. Парные. Много — десятки. Они не двигались быстро; они вообще не торопились. Так идёт кто-то, кто точно знает, что торопиться некуда, что добыча никуда не денется.

Серёга включил фары.

Поле было пустым. Ни огоньков, ни теней, ни движения. Только зелёная трава — шевелящаяся от ветра, которого не было.

— Едем, — сказал Серёга.

И мы поехали. Не потому что знали куда. Просто стоять было нельзя.

Одометр: 185 900. 899. 898.

Женщина стояла посреди дороги. Мы не видели, как она появилась — просто в свете фар, метрах в тридцати, фигура. Синий фартук. Серёга ударил по тормозам.

Она улыбалась. Нормально так, тепло. Как продавщица, которая рада постоянным.

— Вы куда? — спросила она. Голос чёткий, хотя между нами было стекло и тридцать метров. — Обратно не надо. Обратно нету.

Серёга ничего не сказал. Газанул и объехал её справа, по траве, которая хрустела под колёсами неправильно — слишком громко, как стекло.

В зеркале заднего вида женщины не было. Были — далеко, на самом пределе видимости — те парные огоньки. Ближе, чем раньше. Гораздо ближе.

Одометр: 185 799. 798.

Серёга ехал, и дорога ехала вместе с ним, и небо с овальной луной висело над нами, и трава — зелёная ноябрьская трава — тянулась до горизонта, живая и неправильная, как всё вокруг, как этот воздух с привкусом тёплой пластмассы, как обнулённые телефоны, как эта планета.

Не та планета.

Мне почему-то казалось, что когда одометр дойдёт до нуля — а он дойдёт, с его-то упрямством, — что-то случится. Что-то окончательное. И мне очень не хотелось узнать, что именно.

Но у нас был полный бак. Тридцать шестой горючий. И он не кончался.