Не смотри в ответ

Женя нашла телескоп деда в чулане — завёрнутый в одеяло, как ребёнок.

Дед умер в марте. Тихо, во сне, без драмы — как выключили. Мать позвонила, сказала забирай что хочешь из дома, всё равно продавать. Женя приехала, побродила по комнатам (пахло валокордином и чем-то кислым — капустой, что ли), забрала телескоп и три общих тетрадки в клетку. Больше ничего не хотелось.

Телескоп оказался приличный — рефрактор, латунный, тяжёлый. Не дешёвка из «Детского мира», а настоящая оптика, которую дед выписал откуда-то в восьмидесятых. Женя поставила его на балконе, направила вверх — просто так, без цели. Апрельское небо над Тулой — не подарок: засветка, облака, самолёты. Но Луна была. Почти полная, жёлтая, с грязноватым ореолом.

Женя посмотрела в окуляр.

Кратеры. Моря. Тени. Всё как в учебнике, всё правильно. Тихо, мертво, знакомо.

Она вернулась к тетрадкам.

Первые две — нормальные. Зарисовки лунной поверхности, даты наблюдений, пометки: «облачность 4 балла», «seeing хороший», «Коперник виден отчётливо». Почерк ровный, буквы маленькие. Дед был инженер-геодезист, привык к точности. Каждый рисунок — с координатной сеткой, с обозначениями. Аккуратный, скучный лунный дневник пенсионера. Двести страниц такого.

Третья тетрадь начиналась так же.

А потом — нет.

Где-то с середины почерк поменялся. Не то чтобы стал хуже — стал другим. Торопливым. Буквы наезжали друг на друга, строчки заваливались вниз. Дед писал быстро, с нажимом, ручка местами прорывала бумагу. И рисунки изменились. Луна на них выглядела... неправильно.

Либрация — Женя потом погуглила — это когда Луна чуть покачивается, и мы видим краешек обратной стороны. Нормальное явление, семь-восемь градусов максимум. Дед это знал. Он записывал: «либрация по долготе +6°», «+7°», «+7.5°». Нормально.

Потом: «+9°».

Потом: «+11°. Этого не может быть».

Потом: «+14°. Проверил юстировку трижды. Оптика в порядке».

На следующей странице — рисунок. Луна, но терминатор сдвинут. Обратная сторона приоткрылась, как дверь, в которую кто-то заглядывает. И в этой новой полоске — не кратеры. Линии. Прямые, расходящиеся из одной точки, как спицы колеса. И в центре — круг. Дед обвёл его трижды, продавив бумагу насквозь.

Подпись: «Зрачок».

Женя захлопнула тетрадку.

Посидела. Налила чай, но пить не стала — руки были какие-то не такие, не слушались. Глупость. Дед под конец мог... ну, мало ли. Восемьдесят три года, давление, одиночество в частном доме. Людям чудится всякое. Особенно тем, кто часами пялится в небо.

Но она открыла тетрадь снова. Конечно, открыла.

Дальше записи шли без дат. Почерк совсем развалился — угловатый, крупный, как у первоклассника. Дед писал:

«Она поворачивается. Медленно. Каждую ночь — на доли градуса. Никто не замечает. Проверил по эфемеридам — официальная либрация в норме. Но я ВИЖУ. Обратная сторона открывается.»

«На обратной стороне — структуры. Не геологические. Геометрические. Радиальная симметрия. Семнадцать лучей.»

«Центральный объект — не кратер. Диаметр ≈ 40 км. Правильная окружность. Абсолютно правильная.»

«Оно смотрит.»

Тишина.

Женя сидела на кухне, тетрадка лежала перед ней, чай остывал (впрочем, она его так и не попробовала — забыла). За окном Тула гудела, где-то лаяла собака, проехал трамвай. Нормальная жизнь. Нормальный апрельский вечер. А в тетрадке мёртвого деда — бред. Чистый, аккуратно задокументированный бред.

Она перевернула ещё страницу. Предпоследнюю.

«Сегодня оно мигнуло. В центре — свет. Одна вспышка, 0.3 секунды (засёк). Потом темнота. Потом ещё одна. Как будто моргнуло.»

Последняя страница. Одна строчка, написанная так сильно, что ручка порвала бумагу в двух местах:

«Оно знает, что я смотрю. Не смотри в ответ.»

Больше записей не было. Дед умер через две недели.

* * *

Женя не спала. Это не было решением — просто не получалось. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как холодильник тикает (он тикал, а не гудел — Женя никогда раньше не замечала). В голове крутилось одно слово: бред. Старческий бред. Деменция. Мало ли.

В два часа ночи она встала и вышла на балкон.

Луна висела над крышами — белая, спокойная, обыкновенная. Половинка. Женя стояла и смотрела на неё просто так, голыми глазами, и ничего странного не видела. Луна как Луна. Мёртвый камень в пустоте.

Она наклонилась к телескопу. Просто проверить. Просто убедиться, что дед ошибался.

Кратеры. Моря. Тени. Терминатор — ровный, чёткий, там где положено.

Женя выдохнула.

И тут она заметила.

На самом краю — там, где свет переходил в темноту, — край был не ровный. Чуть-чуть. На миллиметр в окуляре, на — сколько? — километры на поверхности. Терминатор изгибался. Как будто тень отступила и обнажила крохотный кусочек того, что должно быть скрыто навсегда.

И в этом кусочке было что-то.

Не кратер. Линия. Прямая линия, уходящая вглубь тёмной стороны.

У Жени во рту стало кисло — так бывает перед тошнотой, но тошноты не было, только этот железистый привкус, будто она прикусила щёку. Она отодвинулась от окуляра, моргнула, протёрла глаза. Снова посмотрела. Линия была на месте. Тонкая, идеально прямая, как проведённая по линейке.

На Луне нет прямых линий. Женя знала это точно — не надо быть геодезистом. Природа не делает прямых линий. Природа делает кратеры, трещины, базальтовые потёки. Не это.

Она смотрела ещё минут двадцать. Или сорок. Или десять — потом не могла вспомнить. Линия не исчезала. Рядом с ней — или ей казалось? — проступала вторая. Под углом к первой. Расходящиеся. Как спицы.

Как на рисунке деда.

Женя оторвалась от телескопа рывком, будто он обжигал, и ушла в комнату. Закрыла балконную дверь. Задёрнула штору. Легла. Зажмурилась.

Сквозь штору — тонкую, летнюю, дурацкую — просачивался лунный свет.

Женя лежала и думала: это неправильный свет. Неправильный угол. Луна в это время должна быть не там. Ниже. Левее. А свет шёл прямо — узкой полосой через всю комнату, через постель, упирался ей в лицо.

Как луч фонаря.

Как будто кто-то направил.

Она повернулась к стене. Свет переполз за ней — медленно, но она видела краем глаза: полоса сдвинулась. На сантиметр. На два.

За ней.

Женя натянула одеяло на голову. Под одеялом было темно, душно, пахло стиральным порошком. Нормальный запах. Безопасный. Она лежала и слушала свой пульс — гулкий, частый, как у загнанного зверька, — и считала удары.

На счёте сто двенадцать она уснула.

* * *

Утром она выбросила тетрадки.

Все три — в мусорный бак во дворе, под пакеты с картофельными очистками и пустую коробку от пиццы. Постояла рядом, покурила (она бросила четыре года назад, но тут купила пачку в ларьке, не задумываясь). Тетрадки лежали в баке. Всё.

Телескоп разобрала и убрала в шкаф. Положила сверху зимнюю куртку, придавила коробкой с обувью. Вот так. Нормально.

Вечером — не смотрела на небо. Задёрнула все шторы, включила телевизор погромче, легла рано. Уснула. Спала нормально.

Следующим вечером — тоже.

На третий вечер не выдержала.

Она не доставала телескоп. Просто вышла на балкон — покурить, сказала себе, просто воздух — и посмотрела вверх.

Луна была полная. Огромная, низкая, неестественно яркая. И Женя увидела — без всякого телескопа, голыми глазами, — что терминатора больше нет.

Тень исчезла.

Луна висела в небе целиком — вся, со всех сторон, как будто источник света был не за ней, а внутри неё. Или как будто она повернулась. Всем лицом. Обратная сторона — та, которую ни один живой человек никогда не видел с Земли, — смотрела вниз.

И на ней — линии. Семнадцать прямых, расходящихся из центра. Спицы. И в центре — круг. Огромный, абсолютно правильный, чёрный.

Зрачок.

Женя стояла на балконе третьего этажа, босая, в майке, с незажжённой сигаретой в руке, и не могла пошевелиться. Луна смотрела на неё. Не на Тулу. Не на Россию. Не на Землю. На неё. Женя это знала — так же, как знаешь, что на тебя уставились в метро, — спиной, затылком, каким-то рептильным чувством, для которого нет названия.

Она знает, что я смотрю.

Зрачок мигнул.

Одна вспышка. Короткая — треть секунды, как дед и записал.

Женя уронила сигарету. Попятилась. Налетела спиной на дверной косяк, не почувствовала боли. Вошла в комнату. Задёрнула штору.

Лунный свет — густой, белый, неправильный — ударил сквозь ткань, как через марлю, залил всю комнату. Полоса — широкая, в полметра — легла на пол и поползла к ней. Медленно. Уверенно.

Женя побежала в коридор. Захлопнула дверь. Прижалась к стене. В коридоре было темно — окон нет, слава богу — и она стояла в этой темноте и дышала; дышала так громко, что не сразу услышала.

Звук.

Тихий. Равномерный. Тук-тук-тук.

Не в дверь. Не в стену. В окно. В каждое окно в квартире — одновременно. Как будто свет стучал, прося впустить.

Нет. Не прося.

Женя сползла по стене на пол. Обхватила колени. Зажмурилась.

Тук-тук-тук.

Дед не бредил.

Дед знал.

И теперь — теперь она тоже посмотрела.

В темноте под закрытыми веками Женя видела его — круг, зрачок, чёрный и бездонный — и понимала с тошнотворной ясностью: оно не на Луне. Оно за Луной. Луна — это веко. И оно открылось.

Стук прекратился.

Стало тихо. Так тихо, что Женя слышала, как тикает холодильник на кухне, как шуршит что-то в стене (мыши? тараканы? — неважно, неважно), как гудит кровь в ушах.

Потом из-под двери комнаты потёк свет. Белый. Холодный. Густой, как молоко.

Он полз по полу коридора — к ней.

* * *

Утром соседка снизу позвонила в дверь. Потом — в полицию. Дверь вскрыли.

Квартира была пуста. На балконе стоял старый латунный телескоп, направленный в небо. Все шторы в квартире оказались сорваны — не сдвинуты, а именно сорваны, с карнизами, с кусками штукатурки. На полу в коридоре — следы: босые ступни, женские, размер тридцать седьмой. Они вели к входной двери.

Но дверь была заперта изнутри.

На кухонном столе — чашка чая, нетронутая, с плёнкой на поверхности.

И пустая пачка сигарет.

Женю не нашли.

А Луна — обычная, нормальная, с привычным рисунком морей и кратеров — повисла над Тулой, как и каждую ночь. Спокойная.

Только один астроном-любитель из Воронежа в ту ночь записал в своём блоге: «Странная либрация. +9°. Надо перепроверить».

Пост набрал три лайка.

Один из них — с аккаунта, зарегистрированного на имя Евгения.

Аккаунт был создан после её исчезновения.