Назовите слово

Пятница. Девятнадцать сорок пять.

Я не фанат «Поля Чудес». Никогда не был — или не была, впрочем, какая разница. Просто так вышло: пульт куда-то делся, кот лежал на коленях, а вставать — значит потревожить кота, а кот — это святое. В общем, Первый канал. Заставка. Буквы крутятся. Якубович выходит.

Тот же усатый, тот же пиджак. Та же широкая улыбка, от которой у бабушек по всей стране делается тепло в районе сердца. Но.

Глаза.

Я заметил не сразу. Камера взяла крупный план — стандартный, как всегда — и я подумал: устал, наверное. Пятничный эфир, столько лет в этой карусели с барабаном и банками варенья. Но это были не усталые глаза. Они были пустые. Как окна в доме, который давно расселили; вроде стёкла на месте, шторы даже висят, а внутри — ничего. Никого.

Табло. Шесть букв. Шесть пустых клеток, подсвеченных привычным голубоватым.

_ _ _ _ _ _

Первая тройка игроков. Стандартная. Тётя Люда из Саратова, в зелёной кофте — знаете такие кофты, их продают на рынках за четыреста рублей и почему-то всегда в зелёном — привезла банку огурцов. Хрустящие, сказала, по маминому рецепту. Якубович принял банку. Поставил. Не пошутил.

Он всегда шутит над подарками. Всегда.

Тётя Люда крутанула барабан. Щёлк-щёлк-щёлк — стрелка прыгала по секторам, и звук этот, Господи, этот звук я слышал тысячу раз и никогда раньше не задумывался, как он похож на метроном. Или на часы. Или на что-то, что считает.

«Буква М».

Якубович молчал. Не так, как ведущий молчит для драматической паузы — это было другое. Тишина в студии — штука ненормальная. Там всегда фон: публика шуршит, кто-то кашляет, оператор двигает камеру. А тут — вата. Как будто кто-то нажал кнопку mute на самой реальности.

Две секунды. Может, три. Может, семь — кто считал.

«Есть такая буква.»

На табло: М _ _ _ _ _

Нормально. Всё нормально. Я почесал кота за ухом. Кот не замурлыкал. Странно — он всегда мурлыкает, даже во сне, даже когда жрать хочет; а тут лежал и смотрел на экран. На экран.

Второй игрок. Мужик, лет сорок, из Воронежа, привёз — не помню. Мёд? Самогон? Что-то привёз, это точно. Крутил барабан. Стрелка. Щёлк-щёлк-щёлк.

«Буква О.»

Пауза. Короче, чем первая. Но Якубович улыбнулся — и у меня внутри что-то дёрнулось; не в груди, а ниже, в животе, как бывает, когда лифт проваливается на полэтажа вниз и желудок на секунду остаётся где-то наверху.

«Есть такая буква.»

М О _ _ _ _

Третий игрок — женщина, молодая, лет тридцать; красивая, кстати, совершенно непонятно что забыла на «Поле Чудес». Буква Р.

Зал замолчал.

Нет — зал уже молчал. Зал молчал всё это время, я просто сейчас это услышал. Камера мельком прошлась по рядам, и я увидел лица — нормальные лица, обычные пятничные зрители, бабушки в жемчугах и пара студентов на последнем ряду. Все смотрели на табло. Все. Одновременно. Не переглядываясь, не шепчась, не доставая телефоны. Просто — смотрели.

М О Р _ _ _

Мор.

Слово, которое я вообще-то никогда не произносил вслух. Ну, а зачем — не Средневековье же. А тут оно висело на табло Первого канала, в самой дурацкой передаче на свете, между рекламой стирального порошка и рекламой йогурта для кишечника.

Тётя Люда побледнела. Это я видел отчётливо — камера стояла на ней секунду, может полторы, и лицо её из здорового рыночного румянца сделалось серым. Не белым — серым, как газетная бумага. Как бетонная стена подъезда.

Якубович улыбнулся. Зубы у него крупные, я раньше не замечал. Или это свет так лёг — тени от софитов упали иначе, и всё лицо перекроилось, и усы стали какими-то хищными, что ли.

«Ну что, будете называть слово?»

Он смотрел в камеру. Не на тётю Люду, не на мужика из Воронежа, не на красивую женщину — в камеру. В меня. Сквозь экран, сквозь двадцать с чем-то дюймов тошнотворно-яркого LCD, прямо мне в переносицу.

Тётя Люда открыла рот. Закрыла.

Экран мигнул — полсекунды темноты — потом снова студия, но музыка изменилась. Вместо привычной бравурной заставки из динамиков полилось другое. Тяжёлое. Ритмичное. Бас бил в пол, и голос — мужской, надрывный, хриплый — пел, хотя «пел» — неправильное слово; он выталкивал из себя звук, как будто не мог остановиться, как будто его заставляли.

«Лю-ди...»

Shortparis. Я узнал не сразу; мозг отказывался складывать это в одну картинку — «Поле Чудес» и Shortparis, Якубович и «Люди», пятничный прайм-тайм и вот это вот всё. Камера медленно — медленнее, чем положено телевизионной камере — отъезжала, показывая студию целиком, и зрители в зале раскачивались. Все. В такт. Синхронно. Головы влево — головы вправо — головы влево. Тётя Люда раскачивалась тоже, у барабана, и глаза у неё теперь были такие же, как у Якубовича — пустые. Оконные.

«Лю-ди... лю-ди...»

Якубович стоял в центре и не раскачивался. Он единственный. Он смотрел в камеру.

Потянулся к табло и открыл четвёртую букву. Сам. Без игроков, без барабана, без правил — просто подошёл и перевернул.

М О Р Г _ _

Пятую.

М О Р Г А _

Я не хотел видеть шестую. Точно не хотел. Рука сама дёрнулась — не к пульту, пульт так и не нашёлся — к розетке. Провод. Выдернуть. Просто выдернуть, и всё, и лечь спать, и утром посмеяться, и рассказать на работе — «представляете, я вчера так устал, что мне Поле Чудес начало мерещиться каким-то хоррором».

Выдернул.

Экран погас.

Тишина. Настоящая, не телевизионная — тишина моей квартиры на третьем этаже, с холодильником, который гудит, и краном на кухне, который капает третий месяц. Нормальные звуки. Живые.

Я стоял в темноте — свет-то я не включал, зачем, телевизор и так светил — и дышал. Просто дышал. Считал вдохи, как дурак, на курсах по управлению стрессом учили: вдох на четыре, выдох на семь. Или на восемь. Неважно.

Потом телевизор включился.

Сам.

Шнур лежал на полу. Вилка — не в розетке. Я это видел; ну, или думал, что видел — темно же. Но экран горел. Яркий, голубоватый, стерильный, как лампа в... нет, не буду.

Табло на весь экран. Шесть букв. Все шесть открыты.

Но слово было другое.

Не то, которое начиналось на МОР. Совсем другое. И я его прочитал — мгновенно, за долю секунды, как читаешь собственное имя на конверте, как выхватываешь его из любого текста, из любого списка, из любой толпы букв.

Потому что это и было моё имя.

Шесть букв. Моё имя. Шрифт «Поля Чудес», голубоватая подсветка, и буквы чуть подрагивали на экране. Как будто дышали.

Якубович стоял в центре пустой студии — ни зрителей, ни игроков, ни операторов, только он, барабан и табло — и улыбался. Музыка стихла. Тишина. И он сказал тихо, спокойно, как говорят «спокойной ночи», как говорят «до свидания»:

«Вы назвали слово. Поздравляю. Переходите в финал.»

Экран погас. На этот раз — по-настоящему.

Темнота. Холодильник гудит. Кран капает.

Из коридора — оттуда, куда ушёл кот — донёсся звук.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Как барабан. Как метроном. Как что-то, что считает обратно.

Я не пошёл проверять.

Лёг. Накрылся одеялом с головой — да, как ребёнок, как идиот, как будто одеяло когда-нибудь кого-нибудь спасало от чего-нибудь. Закрыл глаза. Не спал.

Утром всё было нормально. Телевизор выключен, шнур в розетке — я проверил три раза. Кот спал на кухне, на табуретке. Мурлыкал, сволочь, как ни в чём не бывало. Пульт нашёлся под диваном.

Я включил телевизор. Первый канал. Программа передач: «Поле Чудес», пятница, 19:45.

В следующую пятницу уехал к маме. Специально. Чтобы не быть дома, чтобы не сидеть перед этим экраном в девятнадцать сорок пять.

У мамы телевизор включился сам.

В девятнадцать сорок пять.

Якубович вышел. Посмотрел в камеру.

Улыбнулся.

«С возвращением. Вы готовы к суперигре?»

Мама крикнула из кухни: «Ой, Поле Чудес началось! Оставь, я люблю эту передачу!»

Я выключил телевизор.

Он включился через три секунды.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.