Наушники, или Как я в полной тишине целым подъездом обзавелся

Покой я, братцы мои, ценил выше денег. Деньги — дело наживное: сегодня есть, завтра тю-тю, попробуй угонись. А покой — он штучный. Его беречь надо, как последнюю спичку в ненастье.

Другой человек в выходной «отдыхает». Телевизор у него орет, внуки под ногами визжат, за стеной сосед дрелью прямо по душе ходит, — и такому человеку я от всего сердца сочувствую. А себе нет. Себе я устроил.

Внук привез. Коробочку.

— Наушники, деда, с шумоподавлением. Три тыщи восемьсот. Не благодари.

Я сперва поморщился. Деньги, думаю, на ветер — чего это я, глухой, что ли. А надел — и обмер. Тишина, братцы. Не простая тишина, какая бывает ночью, когда все равно холодильник тарахтит да сосед сверху ходит, будто мешки с песком роняет. А полная. Царская. Будто меня в вату завернули и поставили на полку — бережно так, до лучших времен.

Сосед Разумихин в этот самый миг сверлил. Я видел в окно, как у него на балконе дрожит пыль. А не слыхал ничего. Губами он там что-то шевелит, лицо багровое, — а до меня не доходит. Благодать.

И прикипел я к этой тишине.

Ходил в ней всюду. В магазин — в наушниках. На лавочку — в наушниках. Клавдия, супруга, рот разевает, руками машет — суп, мол, стынет, — а я ей с высоты своего покоя кивну ласково и дальше газету читаю. Хорошо. Мирно. Весь мир орет, суетится, грызется из-за места в очереди, — а ты сидишь себе в коконе и всему только головой киваешь. Как китайский болванчик на комоде у тещи.

Вот это «киваю» меня и сгубило.

В четверг объявление в подъезде: собрание жильцов, девятнадцать ноль-ноль, подвал ЖЭКа, явка обязательна, вопросы — ремонт кровли и установка нового домофона, две тыщи сто с квартиры. Я прочел, крякнул. Две тыщи сто — это, братцы, не фунт изюму. Надо идти, думаю, свое отстаивать. Пошел. В наушниках, разумеется, — куда ж я без них.

Подвал. Народу — битком. Пар, как в бане. Все распаренные, все при своем мнении, у каждого правда за пазухой, и каждый эту правду норовит ближнему в лицо вытряхнуть. Управдом, Пал Палыч, стоит за столом, рот у него ходит ходуном, кулаком по бумагам — бух, бух. Старушка из двенадцатой подскакивает, тычет пальцем в потолок. Разумихин мой багровеет и что-то доказывает, аж слюни по-научному летят.

А я сижу в первом ряду. В тишине. В полной, царской, за три тыщи восемьсот.

И — киваю.

Мне ведь что. Я по лицам ориентируюсь. Вижу: человек горячится, искренне страдает — ну как не поддержать хорошего человека? Киваю. Вижу: Пал Палыч ко мне обернулся, брови домиком, глядит с надеждой, — я ему, добрая душа, тоже кивнул. Приятно же, когда начальству угодное делаешь, а оно бесплатно.

Потом гляжу — руки поднимают. Лес рук. Ну и я поднял. За компанию. Где все, там и я — я человек не гордый.

Пал Палыч чего-то крикнул — радостно, с облегчением, будто камень с души. Все на меня обернулись. Захлопали. Старушка из двенадцатой прослезилась и послала мне воздушный поцелуй. Разумихин — и тот руку жмет, трясет, глаза влажные.

И так мне, братцы, стало тепло на сердце. Любят, думаю, старика. За покой, за степенность, за то, что не ору, как прочие, а сижу достойно. Уважение, оно к тихому человеку само липнет.

Домой пришел сияющий. Наушники снял только на кухне — чай пить, в тишине-то не почувствуешь вкуса.

Клавдия сидит над телефоном. Домовой чат читает. И лицо у нее такое... не опишешь. Будто она лимон целиком, с кожурой.

— Гриша, — говорит тихо. — А чего это тут пишут?

— Чего пишут?

— «Поздравляем нового председателя совета дома. Единогласно. Григорий Фомич взял на себя кровлю, домофон и сбор средств. Человек слова: сам вызвался, сам руку поднял, ни разу не возразил». Тут и фотография твоя. Ты на ней киваешь.

Я сел. Чай, между прочим, остыл. Впрочем, он и горячим был не ахти.

Теперь у меня, братцы, кровля. И домофон. И сбор средств — две тыщи сто с квартиры, тридцать шесть квартир, попробуй с них стрясти. И чат, который пиликает мне в телефон каждые восемь минут: то засор, то лампочка, то кот в подвале орет, то Разумихин ночью опять сверлит и требует моего председательского вмешательства.

Наушники я надеваю по-прежнему. Каждый день. Только теперь тишины в них нету.

Теперь в ней один вопрос гудит, тихо так, въедливо: ну кто, кто меня, старого дурака, за язык-то кивал.