Мёртвые души. Том третий, глава первая: О том, как Чичиков вновь отправился в путь

Прошло три года с тех пор, как Павел Иванович Чичиков покинул губернский город NN., оставив за собою шлейф слухов, домыслов и догадок, которые, впрочем, как это водится в русских городах, постепенно затихли, вытесненные новыми сплетнями о новых приезжих.

Чичиков же, потерпевши неудачу в своём предприятии с мёртвыми душами, не пал духом — ибо был он из той породы людей, которые падают только затем, чтобы подняться, отряхнуться и пойти далее, как ни в чём не бывало. Три года провёл он в южных губерниях, занимаясь делами столь тёмными и запутанными, что сам чёрт, пожалуй, сломал бы ногу, пытаясь в них разобраться. Однако ж вышел Павел Иванович из сих предприятий ежели не богачом, то, по крайней мере, человеком, имеющим некоторый капиталец и новую бричку, ещё лучше прежней.

И вот в одно прекрасное утро, когда солнце только-только показалось над горизонтом, окрашивая небо в цвета, которые так любят описывать поэты, но которые мы, грешные, опишем просто как розовато-золотистые, — Чичиков вновь выехал на большую дорогу. Куда? А вот этого-то он и сам толком не знал. Знал только, что едет на север, в те края, где ещё не ступала его нога и где, следственно, никто не слыхал о его прежних похождениях.

— Поворачивай, Селифан, на ту дорогу! — крикнул Чичиков, завидев развилку.

— Это которую же, барин? — отозвался Селифан, почёсывая затылок. — Тут их две, а то и три будет.

— Ту, что получше!

— Да они все одинаково худые, — философски заметил Селифан, однако ж повернул направо, ибо давно уже усвоил, что с барином спорить — только время терять.

Бричка затряслась по ухабам, и Чичиков принялся размышлять о своей жизни. Много ли он нажил за эти годы? По совести сказать — не так уж много. Но зато нажил опыт, а опыт, как известно, дороже денег. Хотя, ежели подумать хорошенько, деньги тоже недурная штука, и от них Павел Иванович отказываться не собирался.

«А что, ежели попробовать что-нибудь новенькое? — думал он, глядя на проплывающие мимо поля. — Мёртвые души — это было хорошо, но время их прошло. Нужно что-то посвежее, позамысловатее...»

И тут взгляд его упал на объявление, прибитое к придорожному столбу. Объявление гласило, что в уездном городе К. открывается ярмарка, на которой будут продаваться лошади, коровы, овцы и прочая живность.

«Ярмарка! — воскликнул про себя Чичиков. — Вот оно! На ярмарках всегда можно провернуть какое-нибудь дельце!»

Город К. показался к вечеру. Это был один из тех уездных городков, которые все похожи друг на друга, как родные братья: та же площадь с присутственными местами, те же лавки с вывесками, на которых изображены сапоги, калачи и красные штаны, тот же трактир с тараканами и самоваром, из которого никогда не получишь по-настоящему горячего чаю.

Чичиков остановился в гостинице, которая называлась «Лондон», хотя ничего лондонского в ней не было и в помине. Номер ему отвели на втором этаже — тесный, с кроватью, которая скрипела при малейшем движении, и с окном, выходящим на задний двор, где кудахтали куры и ругались кухарки.

— Ничего, ничего, — утешил себя Павел Иванович, оглядывая своё временное жилище. — Не в хоромах же мы росли. Переночуем как-нибудь.

Отужинав в трактире щами, которые были не так дурны, и котлетами, которые были совсем дурны, Чичиков отправился прогуляться по городу. Ярмарка была назначена на завтра, но уже сегодня город был полон приезжими: тут были и помещики из окрестных имений, и купцы, и мещане, и крестьяне — словом, всякий люд.

У Чичикова был особенный талант заводить знакомства. Не прошло и часа, как он уже беседовал с местным помещиком Петуховым Семёном Семёновичем — человеком лет пятидесяти, грузным, с красным лицом и маленькими глазками, которые, однако ж, смотрели на мир весьма проницательно.

— А вы, позвольте узнать, по какому делу в наши края? — спрашивал Петухов, попыхивая трубкой.

— Да так, знаете ли, по коммерческой части, — уклончиво отвечал Чичиков. — Хочу, знаете ли, осмотреться, что да как.

— Коммерция — это хорошо, это я понимаю, — одобрительно кивал Петухов. — Без коммерции нынче никуда. Вот я, к примеру, хочу овец продать. Имею их числом триста голов, а толку от них — никакого. Шерсть нынче дёшева, а содержание дорого.

— Триста голов — это знатно! — оживился Чичиков. — И почём же изволите просить?

— Да я бы и рад недорого отдать, да совестно как-то. Овцы-то хорошие, породистые.

Тут Чичиков задумался. Овцы — это, конечно, не мёртвые души, но тоже можно что-нибудь придумать. Главное — завести связи, осмотреться, а там видно будет.

— А что, Семён Семёнович, — сказал он вкрадчиво, — не познакомите ли вы меня с прочими здешними помещиками? Я, знаете ли, человек общительный, люблю хорошую компанию.

— Отчего же не познакомить? — согласился Петухов. — Завтра на ярмарке все будут. Познакомлю вас и с Размахнёвым, и с Объедаловым, и с Курицыным. Люди всё степенные, обстоятельные.

— Вот и прекрасно, вот и славно! — потирал руки Чичиков.

На следующий день ярмарка началась с самого утра. Площадь была запружена народом, повсюду стояли телеги с товаром, ржали лошади, мычали коровы, кричали торговцы, предлагая свои товары. Чичиков, одетый в свой лучший фрак, ходил по рядам, присматривался, прицеливался, заговаривал то с одним, то с другим.

Петухов, верный своему слову, познакомил его с местным обществом. Размахнёв оказался долговязым господином с длинными усами и привычкой говорить громко, как будто его собеседник был глуховат. Объедалов, напротив, был мал ростом, кругл телом и говорил так тихо, что приходилось наклоняться, чтобы расслышать. Курицын же был самый обыкновенный помещик средних лет, средней наружности и средних способностей — из тех, которых на Руси тысячи и которые составляют, так сказать, основу российского дворянства.

— А что, господа, — говорил Чичиков за обедом в трактире, куда они все отправились отдохнуть от ярмарочной суеты, — не завести ли нам какое-нибудь совместное предприятие? В одиночку нынче трудно, а вместе — глядишь, и дело пойдёт.

— Это какое же предприятие? — поинтересовался Размахнёв.

— Да хоть бы вот овечье! — воодушевился Чичиков. — Объединим наши стада, наймём пастухов, будем шерсть продавать оптом — глядишь, и прибыль будет.

— Оптом — это хорошо, — задумчиво произнёс Объедалов. — Оптом всегда выгоднее.

— Вот именно! — подхватил Чичиков. — Вот именно, почтеннейший Афанасий Петрович!

И пошла беседа, и потекли речи, и полились вина, и к вечеру уже казалось, что они все давнишние друзья, готовые друг за друга в огонь и в воду. Чичиков сиял, улыбался, подливал всем вина и чувствовал себя в своей стихии. Вот оно — начало нового дела, нового предприятия!

Однако ж читатель, знающий Павла Ивановича, понимает, что не так всё просто. Ибо в голове у Чичикова уже зрел план — план столь же дерзкий, сколь и хитроумный. И овцы в этом плане были лишь ширмой, декорацией, за которой скрывалось нечто совсем иное...

Но об этом — в следующей главе. А пока оставим нашего героя в трактире города К., среди новых знакомых, за стаканом вина и разговорами о будущих барышах. Ибо таков удел сочинителя — обрывать повествование на самом интересном месте, дабы читатель томился в ожидании продолжения.

Скажем только, что ночью, когда все разошлись по своим номерам, Чичиков долго не мог заснуть. Он лежал на скрипучей кровати, глядел в потолок и думал. Думал о том, как странно устроена жизнь, как один поворот дороги может изменить всё, как важно оказаться в нужном месте в нужное время.

«А ведь я, пожалуй, на верном пути, — думал он. — Эти господа — люди доверчивые, простодушные. С ними можно иметь дело. Только бы не спешить, только бы не выдать себя прежде времени...»

И с этими мыслями Павел Иванович наконец заснул. А за окном шумел ночной город К., где-то лаяли собаки, где-то пели подгулявшие молодцы, и луна, круглая и жёлтая, как голландский сыр, глядела с неба на всю эту картину с тем выражением, с каким обычно глядят на людские дела — то есть с полнейшим равнодушием.