Молния, или Как я на весь институт правду вывесил

Стенгазету в нашем институте звали «Молния». Громко звали. Выходила она раз в квартал, и молнии в ней было ровно столько, сколько жара в остывшем утюге.

Висела «Молния» у лифта. Между графиком дежурств и объявлением «Продаются щенки, недорого, отдам в хорошие руки».

В редакторы меня выбрали заочно. В тот день я сидел дома с флюсом — щека как у хомяка, разговаривать больно. А вернулся уже редактором. У нас в «Гипроводхозе» все судьбы решались именно так: в отсутствие подсудимого. Проголосовали, говорят, единогласно. Оно и понятно. Кроме меня, отказаться было некому.

Инженер я был второй категории, оклад сто сорок, характер тихий. Такие и попадают.

Художником при газете состоял Циперович из сметного. Человек пожилой, ленивый и по-своему гениальный — в том смысле, что умел одной кистью намалевать ракету, голубя и слово «Вперед!», причем голубь у него всегда выходил похожим на курицу. Машинисткой дали Люсю. Люся печатала быстро, но с чувством: где ей нравилось — там восклицательный знак, где нет — там запятая не туда.

Первые два номера я сделал, как все. Передовица к празднику. Фотография маяка производства — то бишь передовика. Стишок про весну, который принесла нормировщица Рогова и который я не посмел не взять, потому что Рогова у нас плакала легко и громко.

Скучно.

А во мне, братцы, сидела правда. Сидела и просилась наружу, как чихание. И к третьему номеру я решил: хватит голубей. Сделаю рубрику. Честную. Назвал ее без затей — «Товарищ, будь точен!».

Идея была простая, как гвоздь. У нас в институте опаздывали все. Планерка в девять, а к девяти сидели трое: я, вахтерша Зинаида и фикус. Остальные подтягивались кто к полдесятого, кто к обеду, а конструктор Бабкин, случалось, приходил прямо к концу рабочего дня — расписаться и уйти.

Зинаида вела журнал. Толстый, в клеенчатой обложке, где против каждой фамилии стояло время. Я выпросил у нее этот журнал под честное слово и три беляша из буфета.

Сел. Выписал. Составил, как в спорте, тройку призеров.

Третье место — Бабкин, само собой. Второе — машинистка Люся (тут я поморщился, но правда есть правда, свою же машинистку и вывесил). А первое, с большим отрывом, держал зам по общим вопросам товарищ Понедельник. Пятьдесят одно опоздание за квартал. Рекорд, достойный доски. Только не почета.

Циперович нарисовал часы. Часы плакали. Внизу Люся отпечатала фамилии — и, надо отдать ей должное, свою собственную вывела без единой опечатки, с достоинством.

Повесили в пятницу, к вечеру. Я ушел домой героем.

В понедельник у лифта стояла толпа. Читали, гудели, тыкали пальцем. Я подошел ближе — и сердце... нет, не сердце. В животе у меня похолодело, будто беляш попался несвежий.

Потому что гудели не про Бабкина.

— Понедельника-то, Понедельника пропечатали!

— А он-то, бедный, чем виноват? Он же тещу в больницу возит. Каждое утро. Через весь город.

— Тещу?

— Ну! У ней с ногами беда. Он ее на руках по лестнице сносит. А потом на работу — вот и опаздывает. А тут его, святого человека, к позорному столбу.

Я стоял. И понимал, что правда моя, честная, выверенная по журналу, оказалась вроде того голубя Циперовича — вроде и голубь, а приглядишься — курица.

Про тещу я не знал. Журнал про тещу молчал. В журнале была только цифра — пятьдесят одно. Сухая. Объективная. И насквозь неправильная.

К обеду меня вызвал директор. Не орал. Директор наш вообще никогда не орал — он смотрел. Долго. Потом сказал тихо:

— Правдолюб. Ты бы спросил у человека, отчего он опаздывает. Прежде чем на весь институт.

— Я по журналу, — говорю. — Объективно.

— Объективно, — повторил он и вздохнул так, будто я ему на ногу наступил. — Иди. Работай.

Газету к вечеру кто-то сорвал. Аккуратно, по кнопочкам. Плачущие часы Циперовича унесли неизвестно куда.

А на следующем собрании — я, честное слово, опять сидел с флюсом, на этот раз вторая щека, — меня от редакторства освободили. Тоже заочно. И новый редактор, из молодых, вывесил в свежей «Молнии» заметочку. Маленькую. Про нездоровую критику и про товарища, который путает справедливость с кляузой.

Фамилию не назвал.

Но часы Циперович нарисовал снова. И на этот раз они смеялись.