Мольер умер на сцене — и с тех пор ни один комик не осмелился повторить

Семнадцатого февраля 1673 года человек, которого ненавидели священники, аристократы и собственная жена, доиграл свой последний спектакль. Буквально — он умер через несколько часов после того, как изображал мнимого больного на сцене. Вселенная явно обладает чувством юмора. И этот юмор — мольеровский.

Прошло 353 года. Три с половиной столетия. За это время человечество изобрело электричество, слетало на Луну, создало искусственный интеллект и TikTok. А мы до сих пор живём в мире, который Жан-Батист Поклен — более известный как Мольер — описал с убийственной точностью. Лицемеры рядятся в праведников, снобы поучают всех вокруг, а ревнивые мужья контролируют каждый шаг своих жён. Скажите честно: вы ни разу не встречали Тартюфа в реальной жизни?

Давайте начнём с «Тартюфа». Пьеса о том, как религиозный мошенник втирается в доверие к богатому простаку, прибирает к рукам его дом, его деньги и почти прибирает его жену. Когда Мольер впервые показал это в 1664 году, церковь устроила натуральную истерику. Архиепископ Парижа грозил отлучением каждому, кто осмелится читать или смотреть пьесу. Пять лет — пять! — Мольер бился за право её ставить. Переписывал, смягчал, менял название. И победил. Знаете почему? Потому что Людовику XIV было плевать на церковную цензуру, когда он смеялся до слёз. Власть любит сатиру — до тех пор, пока сатира направлена на кого-то другого.

Теперь перемотаем на 353 года вперёд. Откройте любую социальную сеть. Вот вам Тартюф с миллионом подписчиков, который рассуждает о духовности, продавая курсы за 50 тысяч рублей. Вот вам Тартюф в политике, который клянётся в любви к народу, а сам... ну, вы понимаете. Мольер не просто написал комедию — он создал архетип, который оказался вечным. Потому что лицемерие — это не баг человеческой натуры, это фича.

«Мизантроп» — ещё более хитрая штука. Альцест, главный герой, — человек, который ненавидит человеческое лицемерие. Он говорит правду в лицо, отказывается от светских любезностей, требует искренности от каждого. Звучит как герой, правда? Вот только Мольер делает его смешным. Потому что Альцест — это тот самый парень в комментариях, который «просто говорит как есть» и не понимает, почему его все избегают. Он влюблён в кокетку Селимену — женщину, которая олицетворяет всё, что он ненавидит. И это гениально, потому что каждый из нас хоть раз влюблялся в совершенно неподходящего человека.

Мольер провернул фокус, который до сих пор не удаётся большинству сатириков: он смеялся над всеми одновременно. Над лицемерами и над теми, кто их обличает. Над ревнивцами и над кокетками. Над врачами-шарлатанами и над пациентами, которые в них верят. Он не выбирал сторону — и именно поэтому его комедии работают в любую эпоху и при любом политическом строе.

«Школа жён» — третий кит мольеровского наследия — рассказывает историю Арнольфа, который растит юную Агнесу в полном невежестве, чтобы потом жениться на ней и быть уверенным в её верности. Он буквально создаёт идеальную жену, изолируя девушку от мира. Что может пойти не так? Всё, разумеется. Агнеса влюбляется в молодого красавца при первой же возможности. Мольер написал это в 1662 году, а я прочитал эту историю вчера — в статье о контролирующих отношениях. Только вместо запертого дома — проверка телефона и запрет на общение с друзьями. Арнольф живёт и здравствует.

Есть один факт о Мольере, который меня не отпускает. Он был актёром. Не кабинетным драматургом, который сидит в башне из слоновой кости и рассуждает о человеческой природе. Он каждый вечер выходил на сцену, смотрел в лица зрителей и видел, на какой реплике они морщатся, а на какой хохочут. Он знал свою аудиторию буквально в лицо. Его пьесы — это не литература в привычном смысле. Это живые инструкции для актёров, выверенные в реальном времени. Мольер был, по сути, первым стендап-комиком — за три века до того, как это стало профессией.

И вот что поразительно: когда он умирал — а умирал он мучительно, от туберкулёза, кашляя кровью прямо на сцене «Мнимого больного», — церковь отказала ему в христианском погребении. Актёр, видите ли. Недостойная профессия. Потребовалось личное вмешательство короля, чтобы Мольера хотя бы похоронили по-человечески — и то ночью, без огласки. Человек, который заставлял смеяться всю Францию, был похоронен как преступник. Тартюф победил посмертно.

Но вот что Тартюф не учёл: Мольера читают до сих пор, а имён тех архиепископов не помнит никто. Его пьесы ставят на Бродвее, в московских театрах, в токийских студиях. «Тартюфа» адаптировали в мюзикл, в фильм, в сериал. Альцест стал мемом задолго до того, как появилось слово «мем». Арнольф — предупреждение для каждого, кто путает любовь с контролем.

Три с половиной века — это огромный срок. Но пьесы Мольера не стареют по одной простой причине: они не про XVII век. Они про то, что не меняется — про человеческую глупость, тщеславие, жадность и страх быть собой. Мольер показал нам зеркало, и мы до сих пор не можем от него отвернуться. Не потому что отражение красивое — а потому что оно точное.

Так что сегодня, 353 года спустя, поднимите бокал за человека, который доказал: смех — это единственное оружие, которое не тупится со временем. Священники, цензоры и критики приходят и уходят. А Мольер — остаётся. И будет оставаться, пока хоть один лицемер строит из себя святого, хоть один зануда требует от мира абсолютной честности, и хоть один ревнивец думает, что можно удержать любовь, запирая её на ключ.