Молчание на том берегу

Семёныч ходил на озеро сорок лет.

Триста двенадцать метров в длину, сто семьдесят в ширину, глубина — максимум восемь. Он знал каждый камень на дне, каждую корягу, каждый поворот берега. Знал, где клюёт окунь в июне, где стоит щука в октябре, где не стоит ставить сеть (не потому что рыбы нет — потому что дно илистое и сеть засасывает, как в глотку).

Озеро было простое. Лесное, тихое, без названия на картах — местные звали Кругляш, потому что почти круглое. Вода тёмная, торфяная. Берега — ёлки, берёзы, камыш. Ничего особенного.

Семёныч вышел на лодке в три ночи. Рыба брала плохо, но он не за рыбой — так, привычка. Бессонница. Жена умерла два года назад, дом большой, тихий, спать в нём — как в пустой банке: каждый звук гулкий и ненужный. На озере лучше.

Туман лёг к полуночи — плотный, ватный, молочный. Семёныч тумана не боялся. Сорок лет на этом озере, он мог грести до противоположного берега с закрытыми глазами. Триста двенадцать метров. Минут десять — спокойно, не торопясь.

Он погрёб.

Десять минут. Двадцать. Тридцать.

Берег не приближался.

Вернее — он не знал, приближается ли. Туман глушил всё: зрение, звук, ощущение расстояния. Вёсла входили в воду мягко, почти без плеска. Лодка двигалась — это он чувствовал; течение, сопротивление, скольжение. Но берега не было.

Семёныч остановился. Поднял вёсла. Послушал.

Тишина.

Не просто тишина — а отсутствие. Ни лягушек (а они орут в сентябре, он знал), ни комаров, ни плеска рыбы, ни ветра в ёлках. Ничего. Как будто кто-то выключил звук.

Он крякнул — просто чтобы проверить. Звук вышел коротким, плоским, как будто воздух проглотил его, не дав разлететься. Ни эха, ни отражения.

«Ну, — сказал Семёныч, — ну ладно.»

Слова упали в туман и пропали.

Он погрёб дальше. Считал гребки. Сто. Двести. Триста. Озеро не может быть таким большим. Он бы уже давно врезался в берег — в камыш, в корягу, в песок. Но под лодкой — вода. Вёсла уходят вниз — глубоко, глубже, чем должны. На Кругляше максимум восемь метров. Весло — два с половиной. Оно уходило полностью, и дна не было.

Семёныч вытащил весло. Посмотрел на мокрую часть.

Весло было мокрым целиком. До рукояти. Значит — больше двух метров. Ладно. Бывает, может он забыл про яму. Нет, не забыл. Он помнил это озеро лучше, чем своё лицо в зеркале (да и зеркало — так себе источник; Семёныч не любил зеркала после того, как жена...).

Неважно.

Он развернул лодку. Поплыл назад.

Считал гребки. Пятьсот. Тысяча. Берега нет.

Лодка плыла — он это чувствовал. Вода расступалась. Но вокруг — туман, одинаковый со всех сторон, густой, как занавеска. И — тишина. Абсолютная, каменная, такая плотная, что у Семёныча заложило уши, как в самолёте (он летал один раз, в восемьдесят седьмом, в Анапу).

Он перестал грести.

Сидел.

Лодка качалась. Чуть-чуть, едва заметно. Но качка была неправильная. На Кругляше — нет волны. Озеро тихое, лесное, ветер не разгоняет. А тут — качка. Медленная, длинная, как на море. Как будто лодка стоит не на озере, а на чём-то огромном.

Семёныч опустил руку в воду.

Вода была тёплая.

В сентябре. В три часа ночи. Вода — как парное молоко. Он отдёрнул руку.

На пальцах — тёмный налёт. Не торф, не ил. Что-то густое, маслянистое, чёрное. Он понюхал — запах сладкий, тошнотворный, как цветы на похоронах. (Как жена... нет. Не сейчас.)

Семёныч вытер руку о штаны. И тогда услышал.

Не звук — а отсутствие тишины. Что-то сдвинулось в этой стеклянной немоте, как будто кто-то сделал вдох. Большой. Медленный. Под водой.

Лодка качнулась сильнее.

Он схватил вёсла.

И тут — берег. Прямо перед носом лодки, в трёх метрах, — камыш. Его камыш, знакомый, родной, с обломанными стеблями, где он всегда причаливал. Семёныч воткнул лодку в берег, выпрыгнул, вытащил её наполовину и стоял, упершись руками в колени, и дышал.

Туман рассеивался. Быстро, за минуты — как будто кто-то свернул его, скатал, убрал. Луна вышла. Озеро лежало перед Семёнычем — маленькое, круглое, знакомое. Триста двенадцать метров. Противоположный берег — вот он, ёлки торчат.

Всё нормально.

Кроме одного.

На середине озера — рябь. Круговая, расходящаяся, как от камня. Но камня никто не бросал. Круги шли медленно, лениво, и были — Семёныч прищурился — большие. Очень большие. Как будто со дна поднялось что-то размером с его лодку.

Или больше.

Круги дошли до берега и погасли. Озеро успокоилось.

Семёныч стоял и смотрел на воду, которую знал сорок лет и которая — он теперь это понимал — не знала его совсем.

Он ушёл домой. Лодку оставил на берегу. Удочки — в лодке.

Больше на озеро не ходил.

А через месяц — пропало озеро.

Не высохло. Не ушло в землю. Просто — на месте, где было озеро, выросла поляна. Трава — зелёная, осенью, в октябре — зелёная, сочная, как в июне. Идеально круглая, триста двенадцать метров.

Семёныч пришёл посмотреть. Стоял на краю. Трава шевелилась, хотя ветра не было.

И — он мог поклясться — из-под земли, откуда-то из глубины, доносился звук. Тихий, ровный, мерный.

Как дыхание.