Межа, или Как Пашка Тюрин на своей же бане погорел

Пашку Тюрина в Кислухе за жадного не держали. И зря, может. Пашка был не жадный — Пашка был обстоятельный. А обстоятельный мужик, братцы мои, пострашнее жадного. Жадный себе тянет молча. А обстоятельному подавай, чтоб все по правде, по мере, по совести — и чтоб мерил он непременно сам.

Началось с колышка.

Стоял промеж Пашкиного огорода и Зоринского колышек. Трухлявый. Лет тридцать стоял, никого не трогал; на него собаки лапу задирали, и то без злобы. И вот весной вышел Пашка сажать картоху, глянул вдоль борозды — прищурился, как стрелок, — и в груди у него что-то дернулось, будто кто удочку подсек.

— Колька! — заорал он через плетень. — Колька, поди сюда. Ты когда забор перебирал, ты его куда двигал?

Зорин вышел, жуя. Он всегда чего-нибудь жевал — такой был человек, спокойный, как теля.

— Никуда не двигал. Как стоял, так и стоит.

— Стои-ит, — протянул Пашка нехорошо. — А я тебе говорю, ушел он. Ко мне ушел. На пядь. А то и на две. Я эту межу с батей еще ставил, я ее вот тут, вот этими руками… — И показал руки. Руки как руки, ничего в них особого не было.

Колька пожевал, подумал.

— Паш. Тебе той земли — три борозды. Чего ты?

А вот это он зря сказал. Про «чего ты». Потому что для обстоятельного человека нет вопроса обиднее. Речь-то шла уже не про три борозды. Речь пошла про принцип.

— Значит, так, — сказал Пашка тихо и страшно. — Раз ты по-хорошему не понимаешь — будем мерить. При народе. По науке. Чтоб все чисто.

И пошла писать губерния.

К обеду у забора стояла половина Кислухи. Пришел дед Ошурков с бечевкой, пришли бабы с семечками, пришел даже пастух, бросив стадо на бога и на подпаска. Мерили сперва бечевкой. Бечевка врала — то тянулась, то провисала. Мерили Пашкиным сапогом, укладывая его в ряд: сапог, еще сапог, еще. Дед Ошурков, человек ученый, сказал, что сапогом мерить несерьезно, потому как нога — величина непостоянная, особливо к вечеру.

— Тут, Пашка, глазом не возьмешь, — заключил дед. — Тут прибор нужен. Казенный. С района.

Слово «казенный» Пашку и подкосило. Он к казенному слаб был. Как иной к рюмке. Раз казенный прибор скажет, что земля его, — так это уж не Пашкина блажь, это государство за него встало. С этим не поспоришь.

Землемера ждали неделю. Пашка за ту неделю осунулся, ходил вдоль межи, как часовой, и всем встречным объяснял про принцип. Колька, наоборот, потолстел вроде — ел да посмеивался.

Приехал землемер в пятницу. Молоденький, в очках, с треногой на плече и с таким лицом, будто его сюда сослали за грехи. Поставил треногу. Долго глядел в трубу, чего-то бормотал, крутил винтики. Народ дышал в затылок. Тишина стояла — гулкая, как в церкви, только семечки щелкали.

— Так, — сказал землемер. — Граница проходит… — и все подались вперед, — …ровно по колышку. Сантиметр в сантиметр.

Пашка выдохнул. Победа? Не то чтобы победа — ничья. Но он уж рот раскрыл торжествовать, потому как обстоятельный человек и ничью умеет подать как триумф.

— Однако, — прибавил очкарик и снова прильнул к трубе. — Тут вот какая штука, хозяин. Баня твоя.

— Чего баня?

— А то, что баня твоя стоит углом на соседском. Сантиметров на сорок заехала. По закону — сносить или отступного платить.

В огороде сделалось тихо-тихо. Даже семечки перестали.

Пашка стоял и смотрел на свою баню. Баня стояла себе, черная, кривая, милая, тридцать лет она грела ему кости — и вот, оказывается, все тридцать лет она воровала. У Кольки. Сорок сантиметров. По его же, Пашкиной, науке. По той самой мере и совести, которую он тут неделю в народ вбивал.

Вдоль забора кто-то хихикнул. Потом еще.

И тут Колька Зорин перестал жевать. Подошел, положил Пашке руку на плечо — тяжелую, теплую — и сказал на всю Кислуху:

— Да пущай стоит, Паш. Мыться ж где-то надо.

Вот тут Пашку и добило.

Отвоюй Колька у него хоть метр, хоть два — Пашка бы дрался до району, до области, до самой Москвы, и был бы счастлив. А милостыню… Милостыню обстоятельному человеку принять нельзя. Милостыня — она хуже проигрыша. С проигрышем живут, а с прощеным долгом — уже не то.

С того дня Пашка Кольке в глаза не глядел. Дров ему без спросу наколол — Колька не заметил. Крышу пособил перекрыть — тоже мимо. А баня как стояла своим ворованным углом на чужой земле, так и стоит. И моется в ней Пашка теперь тихо. Быстро. Будто крадучись.

Ворованным-то паром.