Метафора на балконе

Понедельник — переписываю главу 1. Вторник — переписываю главу 1. Среда — переписываю главу 1. Четверг — переписываю главу 1. Пятница — А ВДРУГ ГЛАВА 2 НЕ НУЖНА ВООБЩЕ?! Суббота — переписываю главу 1.

— Мам, а писатели богатые? — Не все. — А зачем тогда пишут? — Призвание. — А призвание кормит? — Нет. — Значит это хобби. Папа тоже говорит, что хобби денег не приносит. Он про рыбалку, но всё равно.

Ищу соавтора. Предыдущие трое ушли. Один в монастырь. Второй в психиатрию. Третий в полицию. Шучу. В полицию он пошёл с заявлением на меня.

Жандарм стоял в дверях, словно каменное изваяние. Минута прошла — никто не шелохнулся. Две минуты — городничий всё ещё держал руки расставленными, будто собираясь обнять невидимого гостя. Три минуты — судья Ляпкин-Тяпкин так и застыл с разинутым ртом. Первым очнулся почтмейстер Шпекин. Он икнул — негромко, деликатно, как и подобает человеку, читающему чужие письма, — и этот звук, точно выстрел, пробудил остальных.

Двести четырнадцать лет назад, 7 февраля 1812 года, в Портсмуте родился мальчик, которому предстояло стать совестью целой эпохи. Звали его Чарльз Диккенс, и он превратил страдания бедняков в самый читаемый жанр викторианской литературы. Пока богачи попивали чай в своих особняках, Диккенс швырял им в лицо истории о голодных детях, работных домах и долговых тюрьмах — и они платили за это удовольствие немалые деньги. Забавно, правда? Человек, описывавший нищету с такой пронзительной точностью, сам познал её не понаслышке. Когда маленькому Чарльзу было двенадцать, его отца упекли в долговую тюрьму Маршалси, а самого мальчика отправили клеить этикетки на банки с ваксой.

Лишите вашего персонажа одного базового типа действий — и наблюдайте, как он изобретает обходные пути. Если герой физически не может лгать — как он будет хранить тайну? Если не способен просить — как получит помощь? Если не умеет убегать — как выживет? Это не магическое проклятие и не внешний запрет — это внутренняя невозможность. Герой Кадзуо Исигуро в «Остатке дня» не способен говорить прямо о чувствах. Не потому что ему запретили, а потому что он так устроен. Весь роман — это наблюдение за тем, как человек пытается прожить жизнь без одного базового глагола. Практически: выберите действие, которое было бы естественным для вашего сюжета (кричать, плакать, прикасаться, смотреть в глаза) — и сделайте его невозможным для протагониста. Сюжет превратится в серию изобретательных обходов, и каждый обход раскроет характер глубже любого монолога.