Мастерская лунного часовщика

За старой водонапорной башней, на окраине города, где фонари горят через один, стояла мастерская, которая открывалась только в полнолуние. Витрина её не светилась — она мерцала, как будто за стеклом горели не лампы, а сотни пойманных светлячков. Шестилетний Гриша знал о мастерской, потому что однажды нашёл на подоконнике записку, написанную лунным светом на бересте: «Приходи, когда часы остановятся».

Часы остановились этой ночью.

Все разом. Бабушкин будильник на тумбочке, настенные ходики в коридоре, мамины наручные часы на полке в ванной, даже зелёные цифры на микроволновке — всё показывало один и тот же час: 01:01. И не двигалось дальше.

Гриша лежал в постели и слушал. Тишина была полной, абсолютной, какой не бывает в городе. Ни шуршания шин, ни далёкого гула, ни даже тиканья — того самого тиканья, к которому привыкаешь так, что замечаешь только когда оно исчезает.

Он оделся быстро и бесшумно. Куртка, шапка, варежки. Ключ повернулся в замке беззвучно, словно дверь сама хотела его выпустить.

Улица была залита лунным светом так густо, что он лежал на снегу, как разлитое молоко. Гриша шёл, и его тень бежала впереди него — длинная, тонкая, — и иногда ему казалось, что тень забегает за угол чуть раньше, чем он сам.

Мастерская ждала.

Дверь была приоткрыта, и из щели лился медовый свет и пахло чем-то одновременно знакомым и забытым — воском, старым деревом, нагретой медью. Гриша толкнул дверь и вошёл.

Внутри было так, словно кто-то вывернул наизнанку музыкальную шкатулку. Повсюду висели, стояли, лежали часы — сотни часов. Карманные на цепочках, настенные с маятниками, песочные с разноцветным песком, водяные в стеклянных колбах. И ни одни не тикали.

— Входи, входи, — раздался голос, сухой и тёплый, как хруст осеннего листа.

За высоким столом, заваленным шестерёнками и пружинками, сидел старик. Он был маленький, не больше самого Гриши, с серебряной бородой, заплетённой в две косички. На носу у него сидели круглые очки с такими толстыми стёклами, что глаза за ними казались огромными, как у совы. Одет он был в передник, на котором было столько карманов, что сосчитать их не представлялось возможным.

— Ты лунный часовщик? — спросил Гриша.

— Я тот, кто чинит время, когда оно ломается, — ответил старик. — А этой ночью оно сломалось. Видишь?

Он указал на стену, где висели самые большие часы — деревянные, с резным циферблатом. Стрелки стояли на 01:01, а в центре циферблата, там, где они крепились, зияла маленькая дырочка, из которой сочился тусклый свет.

— Главная пружина лопнула, — сказал часовщик. — Не та пружина, которая из металла. Та, которая из тишины. Она заводит все часы в мире. И чтобы её починить, мне нужен один звук.

— Какой?

Старик снял очки и протёр их полой передника. Без очков его лицо стало совсем другим — мягким, грустным, как у человека, который знает слишком много историй.

— Самый первый звук, который ты помнишь.

Гриша нахмурился. Самый первый? Он помнил, как мама читала ему книжку. Помнил, как дедушка стучал молотком, строя скворечник. Помнил, как кот Барсик мурлыкал у него на животе. Но что было раньше? Что было самым первым?

Он закрыл глаза. Мастерская исчезла. Темнота была тёплой и мягкой, как одеяло. И где-то на самом дне памяти, там, куда не достают слова, Гриша услышал его.

Стук.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Не в дверь. Не молотком. Это был стук маминого сердца — тот самый, который он слышал ещё до рождения, когда весь мир был тёмным, тёплым и безопасным.

— Вот, — прошептал Гриша, не открывая глаз. — Тук-тук.

И мастерская ожила.

Сначала тихо — один щелчок, другой. Потом громче — зашуршали шестерёнки, закачались маятники, посыпался песок в песочных часах, и побежала вода в водяных. Тиканье росло, множилось, заполняло комнату, как вода заполняет ванну, — и в этом тиканье Гриша слышал ритм. Тот самый ритм: тук-тук, тук-тук.

Он открыл глаза. Большие часы на стене шли. Стрелки сдвинулись с 01:01 и медленно поползли дальше. Дырочка в центре циферблата затянулась, и свет изнутри потух.

— Починил, — сказал часовщик и улыбнулся. Улыбка у него была такая, будто кто-то зажёг свечу внутри бумажного фонарика. — Время снова идёт. Спасибо тебе.

— А оно… надолго починилось? — спросил Гриша.

— До следующего раза, когда кто-нибудь забудет самый первый звук. Тогда пружина снова лопнет, и я снова найду того, кто помнит. Но это будет не скоро. Люди редко забывают то, что слышали сердцем.

Старик полез в один из карманов передника и достал оттуда маленькие часы на тонкой цепочке. Они были латунные, с крышкой, на которой была выгравирована сова с раскрытыми крыльями.

— Возьми. Они не показывают время.

— А что они показывают?

— Когда кому-то рядом с тобой грустно. Стрелки начинают идти в обратную сторону. И тогда ты будешь знать, что этому человеку нужно услышать что-нибудь тёплое.

Гриша взял часы. Они были тяжёлые и тёплые, как камень, нагретый на солнце. Он открыл крышку — внутри не было цифр, только две стрелки на белом поле. Они стояли неподвижно.

— Значит, сейчас никому рядом не грустно, — сказал часовщик. — Это хороший знак.

Он проводил Гришу до двери. На пороге мальчик обернулся, чтобы спросить ещё что-то, но мастерская уже менялась — стены становились прозрачными, как лёд на весенней луже, часы на полках таяли, растворялись в воздухе, и сам часовщик делался всё тоньше, всё прозрачнее, пока не остался только свет — медовый, тёплый, похожий на свет ночника.

А потом и он погас.

Гриша стоял на пустой улице перед глухой кирпичной стеной. Никакой мастерской не было. Только луна, снег и тишина — но тишина живая, наполненная тиканьем: из каждого окна, из каждого дома доносился еле слышный ритм часов, которые снова шли.

Он вернулся домой. Разделся. Лёг в постель. Зелёные цифры на микроволновке мигнули и показали 01:17. Бабушкин будильник тикал ровно и спокойно. Мамины часы на полке шли.

Гриша сунул руку под подушку и нащупал латунные часы с совой. Они были настоящие. Они были тёплые. Они были тут.

Он закрыл глаза и стал слушать. Сквозь стену, из маминой комнаты, тихо-тихо доносилось: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Мамино сердце. Самый первый звук. Самый важный.

Стрелки на латунных часах стояли неподвижно.

Никому не было грустно.

И Гриша уснул — легко, быстро, как падает снежинка на тёплую ладонь. Ему ничего не снилось, потому что этой ночью не нужно было снов. Этой ночью и так случилось достаточно чудес.

А за окном луна медленно катилась к горизонту, уступая дорогу предрассветной синеве. И где-то в городе, в доме с тёмными окнами, старые настенные часы тикали чуть громче обычного — так, словно хотели сказать спасибо тому, кто вспомнил, с чего всё начинается.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук-тук.