Машина разоблачила соавтора: AI выявила чужую руку в романах Алексея Толстого

Машина видит то, что люди не видят. Или видят, но предпочитают не признавать.

Исследовательская группа из МГУ и Сибирского отделения РАН запустили анализ стилометрии на романах Алексея Толстого — Алексея, не Льва, того Толстого, что писал исторические романы, автора триумфа 'Хождения по мукам'. Писателя, которого долгое время считали связным звеном между классическим девятнадцатым веком и советской литературой.

Алгоритм — нейросеть, натренированная на тысячах текстов XIX-XX века, на работах разных авторов, на их индивидуальных синтаксических предпочтениях, выбора слов, ритма фраз — выявил аномалии. Резкие, необъяснимые аномалии.

В первых трех романах Толстого есть части, написанные совсем другим стилем. Не одной рукой. Двумя.

Первые главы одного из романов — писатель А. Потом начинается глава 7. Вдруг писатель В. Его синтаксис другой, как почерк совсем другого человека. Его выбор слов другой — более книжный, более архаичный. Его ритм другой. Машина это выявила с точностью 94%, а потом 96%, а потом пересчитала и показала 98%.

Вопрос стоял просто: кто этот писатель В?

Историки литературы гадали это годы. Десятилетия. Есть одна версия: молодой Толстой писал в соавторстве с журналистом, чье имя затерялось в истории, как затираются имена в советских фотографиях. Есть другая версия: его редактор переделывал целые куски, переписывал их полностью. Есть третья: его жена была соавтором, как часто бывало в семьях русских писателей, и это было скрыто намеренно.

Машина не знает имен. Машина знает только паттерны. Математику. И машина говорит просто: две разные руки. Два разных голоса. Два разных стиля. Один роман — два автора. Точка.

Традиционные литературоведы приняли это с жестким скептицизмом. 'AI может ошибаться. Может вообще галлюцинировать. Толстой мог менять стиль намеренно. Мог писать под маской. Мог экспериментировать'. Все эти возражения справедливы. Но вот что странно — когда архивисты пошли в архивы и начали искать исторические документы, старые письма, записные книжки, они нашли письма. Письма, в которых Толстой упоминает 'помощника по правке' и 'человека, который помогает структурировать сюжет'. Странно упоминать об этом мимоходом, как о чем-то естественном, если нет никакого соавторства.

Имя так и не найдено. Оно потеряно. Но факт есть, зафиксирован в письме. История забыла этого человека. История всегда так делает.

И вот теперь встал главный вопрос, вопрос философский, почти онтологический: кого считать автором? Толстого, чье имя на обложке? Или соавтора, чье имя история стерла? Кто заслуживает славы? Кто — забвения? Какой голос в этих романах — настоящий голос русской литературы, а какой — чужой, навязанный, переделанный в соответствии с канонами времени?

Машина поставила вопрос. Историки литературы ищут ответ. А романы остаются теми же на полках, двойными, раздвоенными, как призраки.