Лишний ноль

Викентий Павлович не доверял шариковым ручкам. Тридцать два года за прилавком аптеки номер четыре, что на Октябрьском проспекте, и за эти годы он вывел для себя закон, простой, как таблица умножения: чернила не врут, а паста — врет. Чернила впитываются в бумагу, стареют вместе с ней, выцветают заодно. Паста лежит сверху. Чужая, наглая, отдельная.

Псков в ноябре — это когда с Великой тянет мокрым холодом, и фонари горят вполнакала, будто им самим неохота светить. Викентий Павлович запирал кассу, наливал чай (тот всегда остывал — провизор забывал про стакан, увлекшись очередным рецептом) и раскладывал розовые бланки в отдельную папку. Розовый бланк — для сильнодействующего. Морфин, люминал, все то, чем можно и лечить, и калечить, смотря по руке.

И вот тут началось.

Женщина приходила по четвергам. Аккуратная, лет сорока пяти, в драповом пальто и перчатках — тонких, лайковых, не по погоде. В такой ноябрь люди носят вязаное, а она щеголяла лайкой, будто на прием собралась. Приносила рецепт. Забирала лекарство. Платила из потертого кошелька с бронзовой защелкой — всегда из одного и того же.

Первый раз он не обратил внимания.

Во второй — задумался.

К пятому разу Викентий Павлович уже знал наизусть: рецепты выписаны на разных больных. Тетка на Запсковье. Дядя на Завеличье. Свекровь где-то у вокзала. Все пожилые, все на сердечное да на снотворное, и подпись стояла одна: доктор Свенцицкий, участковый терапевт с Рижского.

Почерк доктора провизор знал, как свой собственный. Свенцицкий писал размашисто, чернилами, буквы заваливал влево, а цифры выводил четко — старая гимназическая выучка. «0,05» у него всегда было именно «0,05». Аккуратный ноль, запятая, пятерка.

А на этих бланках стояло «0,5».

Понимаете разницу? Ноль целых пять сотых — и ноль целых пять десятых. В десять раз. Разница между «уснет до утра» и «не проснется».

Викентий Павлович поднес бланк к лампе. Наклонил так, чтобы свет лег вдоль бумаги. Вот оно: основной текст — чернила, живые, впитавшиеся в волокно. А запятая после пятерки... нет. Не запятая. Хвостик у пятерки удлинен и дописан — пастой. Кто-то превратил «0,05» в «0,5», дорисовав шариковой ручкой лишний штрих и сместив, будто ненароком, запятую. Одно движение кисти. Один лишний ноль по смыслу — и десятикратная доза.

Он положил бланк. Отхлебнул чай. Дрянь, конечно; он и горячим был дрянь, что уж про холодный.

Теперь — думать.

Доктор Свенцицкий ни при чем: рецепты его честные, это правки поверх. Значит, кто-то берет настоящий бланк с настоящей подписью — и дорисовывает дозу. Кто имеет доступ к чистым бланкам за подписью врача? Регистратура. Или сам больной, если рецепт выдан на руки заранее, впрок. Или тот, кто «ухаживает» за больным и бегает вместо него в поликлинику.

Викентий Павлович вспомнил лайковые перчатки. И то, как женщина ни разу не сняла их у прилавка. Ни разу. Даже когда возилась в кошельке с мелочью — неудобно же в перчатках, — а не снимала.

Отпечатки. Она берегла бланки от своих пальцев.

Он поднял старые корешки. Сверил адреса «больных» с тем, что помнил, что слышал по городу, что судачили бабки у входа. Тетка на Запсковье — умерла в сентябре. Дядя на Завеличье — в октябре. Свекровь у вокзала — на той неделе, отпевали в Дмитриевской. Все — через месяц-полтора после того, как женщина в лайке забирала снотворное. Все — одинокие старики. И всех, если копнуть, объединяла, надо думать, одна заботливая наследница. Одна племянница, что «досматривала».

Пенсии. Комнаты. Гробовые, отложенные на сберкнижку.

Викентий Павлович не был сыщиком. Он был провизором, который тридцать лет отмерял чужую жизнь по каплям и знал цену лишнему нолю лучше любого следователя. Он сел и написал в милицию. Спокойно, по пунктам: бланки, паста поверх чернил, даты смертей, лайковые перчатки. Приложил три поддельных рецепта, что придержал в папке.

А в четверг она пришла снова.

С самым крупным заказом. Люминал, и много. Новый «больной» — некий пенсионер с улицы Труда, восемьдесят один год, живет один. Бланк, подпись Свенцицкого, и знакомый хвостик у пятерки, дорисованный пастой.

— Что-то долго вы сегодня, — сказала она через стекло. Голос ровный. Перчатки на месте.

— Сверяю дозировку, — ответил Викентий Павлович, не поднимая глаз. — Тут ведь как: ошибешься на один ноль — и человека нет.

Она замерла. На один только миг. Но он поймал этот миг — как рыбак ловит момент, когда леска пошла в глубину.

— Так исправьте, если ошибка, — сказала она тихо.

— Уже исправляют, — сказал он и посмотрел мимо нее, в окно.

У аптеки, под фонарем, что горел вполнакала, стояли двое в штатском и грелись, топая ногами по мерзлому асфальту. Ждали, когда она выйдет.

Кошелек с бронзовой защелкой щелкнул в последний раз. Люминала она в тот вечер так и не получила.

...Потом, когда все отгремело, следователь спросил провизора: как он-то догадался, когда врачи, родня, соседи — никто?

Викентий Павлович пожал плечами и налил себе чаю. Свежего.

— Паста лежит сверху, — сказал он. — А чернила живут в бумаге. Она думала, что дорисовала один лишний ноль. А дорисовала себе срок.

Чай в тот раз он выпил горячим. Единственный раз за тридцать два года. Заслужил.