Лишние фары

Паром у нас через реку, между Красным и той стороной, где деревни да лес. Мост в райцентре, за сорок верст крюку, вот народ и ездит через нас. Я тут паромщиком двадцать лет с гаком. Знаю реку по запаху. Знаю, когда лед встанет, когда пойдет, когда туман ляжет так, что своей руки не видать.

Машины считать умею с закрытыми глазами.

Паром маленький, самоходный, влезает три легковушки или одна фура. Ночью я вожу редко — по договоренности, кому приспичит. За рейс беру плату, отмечаю в тетрадке: время, сколько машин. Простая арифметика. Три заехало — три съехало. Иначе не бывает. Куда машине деться-то посреди реки.

А с осени стало так.

Первый раз я даже не понял. Октябрь, туман, полночь. Звонит мужик с той стороны — довези, брат, жена рожает, в райцентр гоним. Ну какой разговор. Погнал за ним пустым, забрал. Захожу обратно на палубу — фары. Считаю: раз, два, три… и четвертые, чуть в стороне, у самого борта. Тусклые такие, желтые, будто аккумулятор садится. Я еще подумал: во, еще кто-то подкатил, пока я разворачивался. Хорошо, деньги лишние.

Переправились. Опускаю аппарель. Съезжает мужик с роженицей — раз. За ним «Нива» какая-то — два. За ней грузовичок — три.

А четвертых фар нет.

Никто не съехал. Я стоял, светил фонарем на пустую палубу, на мокрые доски. И вот доски — доски были мокрые. Не от тумана. От колес. Два темных следа шли от того места, где стояли лишние фары, к спущенной аппарели — и обрывались у самой кромки. Будто машина скатилась в воду. Тихо. Без всплеска. Я бы услышал всплеск, ей-богу.

Списал на усталость. На туман. Фары дальнего с той стороны отразились в воде, вот и почудилось четвертые. Такое бывает — река, свет, мокрая пелена, все двоится.

Но потом это повторилось. И еще раз. И еще.

Всегда ночью. Всегда в туман. Всегда — четвертые фары, тусклые и желтые, у правого борта. И всегда на том берегу их на одни меньше. Я стал считать вслух, тыкать пальцем, записывать в тетрадку прямо на палубе, при свете фонаря. Заезжает четыре. Съезжает три. Разница копится в тетрадке ровным столбиком, как долг.

Я мужик не робкий, но тут заскучал.

Поехал к Тимофеичу, он до меня тут тридцать лет паром гонял, старик уже, доживает в Красном при дочери. Рассказал ему про фары — думал, засмеет. А он не засмеялся. Помолчал, пожевал губами и спрашивает: «У правого борта, говоришь? Желтые?» Я аж похолодел. «Ну, — говорит, — было дело. Утоп тут один, давно, еще при мне. По зиме, по последнему льду поехал напрямки, не стал ждать переправы. „Москвич“ у него был, четыреста двенадцатый, фары желтые, подслеповатые. Ушел под лед с машиной. Не нашли ни его, ни машину — река тут глубокая, с ямами, унесло. Он все торопился куда-то. Вечно торопился».

Я спросил: а чего ж он на паром-то теперь просится, если тогда паром объехал?

Тимофеич посмотрел на меня долго. «Может, — говорит, — как раз потому. Что тогда не дождался».

Ладно. Скажу честно: я нашел этому объяснение. Даже несколько. Есть у меня на пароме прожектор, старый, он бликует на воде и на мокром металле рубки — вот тебе и «четвертые фары». А мокрые следы на досках — так это ж паром, доски всегда мокрые, а колеса других машин наследили, я просто в тумане не разобрал, где чьи. Логично. Я себя почти уговорил. Правда почти. Днем-то все логично.

Одно не укладывается.

В ту последнюю ночь, в декабре, я решил проверить. Как только зашли на палубу и я насчитал четыре пары, я подошел к тем, лишним. Медленно. Светил фонарем. И там — там стоял «Москвич». Тускло-зеленый, весь в потеках, будто только из воды. За рулем — силуэт, темный, неподвижный, лицом ко мне. Я не разглядел лица. Не хотел, если честно.

Я отшатнулся, зажмурился, а когда открыл глаза — пусто. Только фары гаснут, желтизна тает в тумане, как та струйка пара.

Вот тут бы и все. Померещилось, скажете. Нервы, ночь, старик со своими байками накрутил. Согласен.

Только наутро, когда паром пришвартовался и рассвело, я нашел у правого борта, там, где стоял «Москвич», номерной знак. Старый, советский, черный с белыми буквами, погнутый, облепленный речным илом и ракушками — будто пролежал на дне лет сорок. Я его подобрал. Отмыл. Показал Тимофеичу.

Он только кивнул. И сказал буквы — все до одной — не глядя на железку. Правильно сказал. Это был номер того «Москвича».

Номер я не выбросил. Держу в рубке, на гвозде.

И теперь, когда ночью в туман захожу на палубу и считаю фары, я больше не злюсь на лишние. Наоборот. Довожу до того берега, опускаю аппарель и жду подольше. Пусть съезжает. Может, в этот раз съедет. Может, ему просто нужно, чтоб кто-то дождался.

Кот у меня в рубке живет, Боцман. Так вот он в такие ночи забивается под лавку и не вылезает до утра. Кот-то знает.