Лампа смотрителя Тыщенко

На Соловках я смотрю за маяком на Большом Заяцком острове. Это маленький остров — два километра в длину, голый, каменный, ветреный. Маяк деревянный, еще начала двадцатого века. Зимой я остаюсь один. Семья на материке, в Беломорске. Жена не любит остров. Дочь привозят летом на неделю.

Меня зовут Тыщенко. Илья Захарович. Шестьдесят первого года рождения. В прошлом — инженер-связист на Северном флоте. На пенсию вышел в две тысячи восьмом и сюда устроился — потянуло от шума. На Соловках шума нет. Только ветер и крик чаек, который зимой кончается, потому что чайки уходят.

Дом мой каменный, с печкой и радиостанцией. Связь раз в сутки, в восемнадцать ноль-ноль. С Большим Соловецким. Заведующий, Михалыч, спрашивает: жив? — Жив. — Лампа? — Горит. — Ну, до завтра. Все.

Еда — мука, гречка, тушенка, лук, рыба. Чай. Я пью очень крепкий, с тремя ложками заварки на стакан. Привычка флотская. Сахар не люблю. Жена смеется: «У тебя чай — гудрон, я в твоей кружке ложку размешать не могу, она стоит торчком».

Зимой ночь — двадцать часов. День — четыре. Я привык. Книги, шахматы по почте с Михалычем, радио.

В ноябре, в начале второй недели, был шторм. Семь баллов. Я сидел дома, читал. К утру стихло. Я вышел проверить маяк — лампа в порядке, штора цела.

На южном берегу, в бухте, на гальке лежал ялик. Деревянный, советский, с облупленной зеленой краской. Без человека.

Я спустился. Внутри ялика — лужа, обрывок брезента, ведро. И вещи. Сапоги резиновые сорок четвертого размера. Серая телогрейка. Полупустая бутылка водки. И блокнот в коричневой кожаной обложке, обернутый в полиэтилен.

Я принес блокнот домой. Положил у печки. Высушил.

Вечером открыл.

Это был чей-то ежедневник. Подчерк аккуратный, инженерный. Записи начинались с восемьдесят шестого года. Сначала — обычное: командировки, фамилии, телефоны. Потом — даты и места. Только даты и места.

«02.06.86 — Серпухов»
«15.09.86 — Подольск»
«11.11.86 — Кашира»

И так — год за годом. Без комментариев.

Даты шли до две тысячи шестого. Потом — пробел в шестнадцать лет. И последняя запись — ноябрем нынешнего:

«17.11. — Большой Заяцкий. И.З. Тыщенко».

Я сел.

Перелистал назад.

На странице сто двенадцать, против даты восемьдесят шестого года, было мое имя. И год моего рождения. И место — Беломорск.

Я закрыл блокнот.

Поставил чайник.

Из радио в кухне тихо пело:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой...»

Наутилус.

Я налил чай. Сел. Подумал.

Вышел из дома. Лампа маяка горела ровно. На горизонте — черная вода, и на ней, далеко, очень далеко, мерцал еще один свет. Не корабль. Маленький, нестабильный. Как огонек свечи в окне.

Я вернулся. Связался с Михалычем — сеанс уже закончился, но он ответил.

«Михалыч, ялик прибило».

«Угу. С каких? С Большого Соловецкого никто не пропадал. У карелов спрошу».

«В нем блокнот».

«И что?»

Я помолчал.

«Михалыч, на ноябрь восемьдесят шестого записано мое имя».

Связь зашуршала. Михалыч молчал секунд десять. Потом сказал:

«Илья, ты в восемьдесят шестом где был?»

«В Серпухове, в командировке. У тестя».

Он опять помолчал.

«Илья. Сожги блокнот. Сегодня. Не завтра. Сейчас».

Я сказал: «Понял».

Положил трубку.

С блокнотом в руках вышел во двор. Открыл топку у летней печи. Бросил.

Кожа долго не горела. Потом загорелась.

Когда занялась последняя страница, я увидел: на ней, поверх записи о Тыщенко И.З., чьим-то свежим почерком было дописано — едва видимыми чернилами:

«Лампа. 18.11. — погасить».

Я стоял и смотрел, как пламя ее съедает.

За спиной у меня лампа маяка качнулась. Один раз. Будто кто-то ее потрогал.

Я обернулся.

Над островом висела северная ночь.

И далеко, очень далеко, огонек на горизонте погас.