Квартирмейстер заставы «Стылый Брод»

Недостача пахла. Костя Пряхин готов был поспорить на всю зарплату — а зарплата у кладовщика базы стройматериалов на Эльмаше была, прямо скажем, не золотая, — что чует нехватку носом. Как гончая дичь.

Двенадцать паллет плитки. По накладной — четырнадцать.

— Витек. — Костя вдавил кнопку рации. — Где две «Керамы»?

Рация похрипела, подумала и родила: «Да были же вроде». Были. Спасибо, Витек. Все когда-нибудь было.

Свет вырубили еще в обед — авария на подстанции, электрики клялись «к вечеру, край к утру», то есть никогда. Костя шел вдоль стеллажей с фонариком и пересчитывал. Мешки цемента. Профиль в связках. Листы гипсокартона на ребро, будто книги на полке у великана.

Он любил этот склад. Больше, чем свою однушку, если начистоту. Тут все лежало где положено. Тут был учет. А дома — телевизор да кот по кличке Бухгалтер, прозванный так за вечно оскорбленную морду.

Фонарик мигнул. Подумал. И сдох.

Темнота.

Костя ругнулся — коротко, по-складски, без души — и шагнул туда, где по памяти была дверь. Память его не подводила. Он помнил артикулы, как другие помнят лица; помнил, что где лежит, до сантиметра; помнил даже, сколько дюбелей осталось в початой пачке на третьей полке.

Шагнул.

И пол ушел. Не провалился — именно ушел. Будто кто-то выдернул из-под ног весь склад разом, вместе с городом и понедельником.

Очнулся Костя от холода — настоящего, зубодробительного, который лезет под куртку и там обживается. Под ним был камень. Над ним — небо, слишком много неба, чужого, в жестких зимних звездах. Где-то орали. Металл бил в металл. Пахло дымом, мокрой шерстью и, почему-то, горелой кашей.

Перед лицом висело окно.

Не в стене. В воздухе. Синеватое, полупрозрачное, с ровными буквами:

[Регистрация в Системе.]
[Роль свободна. Ближайшая вакансия: Квартирмейстер заставы «Стылый Брод».]
[Принять? Да / Нет]

— Так, — сказал Костя вслух. Голос сел. — Ну ладно.

Паниковать он умел, но откладывал это на потом — на когда будет время. А времени, судя по звону железа за стеной, не выдавали. Окно как окно. Программа, по сути, складская. Ему ли, человеку с девятью годами учета за плечами, робеть перед интерфейсом.

Он ткнул пальцем в «Да».

[Роль принята: Квартирмейстер.]
[Доступ к складу заставы: открыт.]
[Позиций в инвентаре: 214.]

И вот тут Костя, впервые за это дурное утро, почувствовал себя дома.

За шиворот его сгреб бородатый мужик в кольчуге — комендант Гмыря, как выяснилось через минуту крика. Гмыря орал, что «воевода прислал наконец счетовода, да поздно, застава третью неделю в кольце, серые сидят за бродом и ждут, покуда мы тут с голоду перемрем». Костя кивал. Спорить с начальством он тоже умел — то есть не спорил, а слушал и делал по-своему.

Погреб под башней его чуть не доконал. Мешки свалены как попало. Крупа сыреет у стены. Стрелы — стрелы! оружие! — грудой, вперемешку с гнильем. Ни описи, ни ярлыков, ни совести. Костя постоял, подышал. Потом снял куртку.

К утру у него была ведомость.

К следующему полудню — недостача.

Она вылезла сама, стоило свести приход с расходом. Крупы выдавали на сто сорок ртов, а ели ее — по норме — будто на двести. Стрел по бумаге числилось шесть сотен; Костя пересчитал трижды, руками, при свече. Четыреста двадцать. Кто-то тянул со склада ровно, аккуратно, по чуть-чуть. Как тянут те, кто знает: разом хватятся, а по крохе — спишут на мышей.

— Мыши, — сказал Гмыря и махнул рукой. — Известно, мыши.

— Мыши, воевода, овес жрут, — ответил Костя. — А стрелы им зачем? Гнезда вить?

Гмыря замолчал. Впервые.

Костя не был героем. Меча в руках он держать не умел, от вида крови его вело, и вообще в глубине души он хотел одного — домой, к телевизору и оскорбленному коту. Но недостачу он ненавидел сильнее, чем скучал по дому. Это было в нем крепче страха.

Он стал считать не только зерно — людей. Кто носит ключи. Кто ходит к погребу ночью. Кто сытый в голодной заставе. Ключник Сдоба был сытый. Румяный, как масленичный блин, при том что гарнизон подтягивал пояса до дыр. И ходил Сдоба к бойнице в северной стене — той, что глядит прямо на брод. К серым.

Костя не полез в драку. Он сделал то, что умел лучше всего на свете: подсунул фальшивую цифру. Занизил в ведомости остаток зерна на двадцать мер и оставил бумагу там, где Сдоба ее найдет. Если ключник донесет серым, что зерна почти нет, — те полезут на штурм этой же ночью, уверенные в легкой добыче. А заодно выдаст себя с потрохами.

Серые полезли ночью.

Штурм Костя пересидел в погребе — не из трусости, вернее, не только. Он караулил дверцу, через которую Сдоба собирался впустить своих. И когда ключник, крадучись, сунул ключ в замок северной калитки, Костя уронил ему на голову мешок цемента. Целый мешок. Пятьдесят кило по земному счету. Единственный мешок цемента на всю эту дремучую заставу — и тот приблудился с ним из склада на Эльмаше, лежал в углу как привет из дома. Пригодился.

Сдоба сложился без звука. Калитка осталась заперта. Серые под стеной покричали, потыкались в глухую кладку и к рассвету ушли за брод — несолоно.

Гмыря потерял в ту ночь одиннадцать бойцов. Заставу — нет.

[Задание «Свести баланс» выполнено.]
[Уровень 3. Учет: 7. Новый навык: Ревизия — вскрывает недостачу в радиусе взгляда.]
[Предложена должность: Интендант Порубежного войска.]
[Возврат домой: заблокирован. Причина: незакрытая недостача мира.]

Костя перечитал последнюю строку дважды.

— Незакрытая недостача мира, — сказал он в стылый рассветный воздух. — Ну конечно. А то как же.

Где-то там, за небом с чужими звездами, в темной однушке на Эльмаше сидел на подоконнике кот и ждал, когда придет хозяин. Костя пообещал себе, что придет. Сведет баланс — весь, до последней меры зерна и последней стрелы, — и придет.

Дел, судя по окну, было тысяч на двести.

Он вздохнул, поднял с пола огрызок карандаша и открыл чистый лист ведомости. Начинать, как известно любому кладовщику, надо с прихода.