Куклы любят тишину

Глаза я держу в аптечных бутыльках, рассортированные по цвету: карие налево, голубые направо, редкий болотно-серый — отдельно, его мало. Стеклянные, выпуклые, с настоящим блеском, какой умели делать только до войны. Бисквитный фарфор, тот самый матовый, «кожаный», кенигсбергской выделки. С антикварными куклами надо на «вы». И лучше по ночам.

Инга. Реставратор. Работаю в Калининграде, в мастерской на первом этаже старой немецкой виллы в Амалиенау — район, где дома стоят с двадцатых годов, черепица мшистая, эркеры, кованые розы на воротах. Тут раньше жили те, кто уехал в сорок пятом, бросив в буфетах сервизы, а на чердаках — вот этих самых кукол. Их до сих пор находят: под стропилами, в чемоданах, в стенных нишах. Приносят мне. Я лечу.

Днем кукла капризничает: блики, суета, чужие голоса. А в ночной тишине она сама показывает, где трещина под краской, где старая склейка, где ей больно. Я не сумасшедшая — я двадцать лет в профессии, я просто знаю материал. Кофе пью с кардамоном, всегда: запах перебивает вонь старого клея и нафталина, которым сыпали в приданое, чтоб моль не жрала парички. Мелочь, а держит на плаву.

Его звали герр Т. — так он представился, полушутя, на немецкий манер. Коллекционер. Из тех вежливых, тихих господ, что возят кукол в чемоданчиках, обернутых в мягкое, и разговаривают с ними в машине — я видела в окно. Приносил хорошие вещи. Платил без разговоров. И всегда просил об одном: «Волосы не трогайте. Волосы родные, я сам подберу».

В ту ночь он привез «Кестнер», номер на затылке, конец девятнадцатого. Красавица. Я сняла с нее платьице, чтоб добраться до трещины на плече, — и рука сама остановилась.

Волосы.

Антикварные парички делают из мохера, из шелка, редко — из натурального волоса, но тогда это видно: волос сухой, ломкий, мертвый. А эти лежали живой волной. Мягкие. Теплого русого оттенка, с той самой мелкой волной, какая бывает у ребенка после косичек. И пришиты были не к тканевой основе, как положено, а — к тонкой, выделанной, чуть желтоватой коже.

Я развернула куклу к лампе. Под каштановой челкой, у самой линии роста волос, кожа была прошита частым, аккуратным, любовным стежком. Такой стежок я знаю. Так подшивают не ткань. Так штопают то, что когда-то было целым.

В мастерской играл приемник, тихо — я всегда работаю под музыку. Наутилус. Бутусов тянул в темноту, и слова вставали поперек горла:

«Твои волосы пахли дождем...
Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я буду с тобой».

Я наклонилась к затылку куклы. И волосы — пахли. Не пылью, не нафталином. Дождем. Мокрыми чужими волосами.

Вот тогда под ребрами у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

Я вспомнила, что читала — давно, в переводной книжке про старые заграничные дела. Про тихого фермера с хутора, что жил один, при мертвой матери, и делал вещи. Маски. Абажуры. Кукол. Из того, что оставалось от женщин, которых он приносил в дом по ночам. Его считали безобидным чудаком. Он чинил соседям заборы. Он был вежлив.

Телефона в мастерской нет. Есть дверь на улицу и окно в сад, зашторенное.

Я отложила куклу лицом вниз — не могла больше выносить эти нарисованные голубые глаза — и пошла к двери, накинуть щеколду. И в тот момент, когда я протянула руку, в стекло с той стороны, из темного сада, тихо, деликатно постучали. Костяшкой. Три раза.

— Инга? — голос герра Т., ровный, приветливый, чуть приглушенный стеклом. — Я вижу, у вас свет. Я передумал ждать до утра. Заберу свою девочку сейчас.

Я стояла и смотрела на его силуэт за шторой — аккуратный, невысокий, терпеливый. Он не дергал ручку. Он ждал. Такие всегда ждут: они знают, что рано или поздно ты сама откроешь, потому что стучат-то вежливо, и голос знакомый, и вообще неудобно человека мариновать на холоде.

— Уже поздно, герр Т., — сказала я и сама услышала, как тонко звучит мой голос. — Приходите завтра.

— Она без меня скучает, — сказал он ласково. И добавил, помолчав: — И я вижу, вы ее раздели. Не надо было трогать волосы, Инга. Я же просил.

За шторой он придвинулся ближе. Я увидела на фоне садового фонаря, что в руке у него — второй чемоданчик. Пустой. Раскрытый. Мягкий изнутри.

Приемник за спиной допел и умолк, и в тишине я услышала, как он тихо, довольно дышит по ту сторону стекла. И как кукла на столе, у меня за спиной, чуть скрипнула фарфором — будто повернула голову.

В тишине они, знаете, оживают. Куклы. Он был прав насчет тишины. Насчет всего.

Я потянулась к выключателю, чтоб погасить свет, — глупо, по-детски, будто в темноте меня не станет. И его голос, совсем близко, у самого стекла, сказал почти нежно:

— Не надо темноты, девочка. Я и так тебя вижу.