Красные бусы через двенадцать лет

С той весны, когда я покинул Переброд и унес с собою только нитку дешевых красных бус, минуло двенадцать лет. Я успел переменить службу, переболеть тяжелой горячкой, похоронить мать и, как мне казалось, отучиться от всякой сентиментальности. Но стоило мне однажды услышать запах сырого мха после дождя, как передо мной тотчас вставали черные глаза Олеси и ее торопливый, чуть насмешливый голос.

Случай привел меня в Полесье в начале сентября. Леса там стали гуще, дороги хуже, а люди, напротив, осторожнее в речах; однако суеверный страх перед лесной колдуньей, казалось, пережил и новые власти, и новые порядки. Я остановился у лесничего Якима и, не выдержав, спросил про Мануйлиху и ее внучку.

Яким перекрестился и сплюнул в печь.
— Старая давно в земле. А молодая... жива была еще года три назад. Живет на болоте, за Чертовым логом. К людям не ходит. У нее девчонка, дикая, как лань.
Сердце мое стукнуло так, что я пролил чай.
— Ты ее видел?
— Видел издали. Не подходил. Нам, барин, с такими лучше порознь.

На другой день я отправился к Чертову логу один. Тропа петляла между кочками; вокруг стояла такая тишина, что слышно было, как капли падают с ольхи в воду. К вечеру я увидел низкую избу, почти утонувшую в зарослях лозы. У дверей сушились травы, а на жерди висела детская рубашка. Я постучал.

Дверь отворила девочка лет десяти, босая, с тяжелыми черными косами. Она глядела на меня настороженно, но без страха.
— Мама! — крикнула она в темноту избы. — Тут господин.
Изнутри послышались шаги, и на пороге появилась Олеся.
Она изменилась: стала тоньше лицом, в висках блеснула ранняя седина; но глаза были те же, ясные и гордые. Мы молчали, не зная, какое слово выбрать первым из двенадцати потерянных лет.

— Здравствуй, Иван Тимофеевич, — сказала она наконец. — Я думала, ты уже и не вспомнишь дорогу.
— Я забывал ее каждый день и каждый день находил снова, — ответил я, сам поражаясь своей откровенности.
Она усмехнулась:
— Значит, и у тебя своя ворожба.
Девочка переводила взгляд с нее на меня, как будто угадывая невидимую нить между нами.

Мы сидели у маленького стола при коптящей лампе. Олеся говорила просто, без жалобы: после нашего расставания они с бабкой долго скитались; Мануйлиха умерла в жестокую зиму; люди и теперь зовут Олесю то знахаркой, то ведьмой, хотя за помощью приходят тайком, по ночам. Я слушал и чувствовал, как во мне поднимается тяжелый стыд. Это я тогда ушел, я выбрал удобный страх вместо трудной любви.

Поздно вечером, когда девочка уснула на печи, я сказал:
— Поедем со мной. Я устрою вас в городе, дам образование ребенку, все, что нужно...
Олеся покачала головой.
— Нет. В городе я погибну за неделю. Там меня будут рассматривать, как зверя на ярмарке. А здесь я хоть своя.
— Но ей, — я кивнул на девочку, — здесь будет тяжело.
— Ей будет тяжело везде, — спокойно ответила она. — Значит, пусть хотя бы не стыдится матери.

Перед рассветом на дворе поднялся шум: двое мужиков привезли больного мальчика, бредившего от жара. Олеся, не раздумывая, вышла к ним, велела греть воду, размяла в ладонях травы и всю ночь сидела у ребенка. Мужики сперва крестились и сторонились, а под утро, когда жар спал, один из них упал ей в ноги. Она отступила и сказала с досадой:
— Встань. Не мне кланяйся, а тому, что мальчишка дышит.

Когда я собрался уходить, Олеся вынесла маленький узелок.
— Это тебе, — сказала она. — Помнишь?
В узелке лежала новая нитка красных бус, чуть темнее прежней.
— Зачем?
— Чтобы ты не думал, будто все было сном.
Я хотел сказать много: о вине, о нежности, о поздней верности. Но сказал только:
— Прости.
Она взглянула на меня ласково и строго:
— За что? Мы оба сделали, как могли.

Я вышел на тропу, и туман сразу скрыл избу, словно ее никогда не было. Долго еще мне слышались издали детский смех и голос Олеси, отдающий короткие, уверенные приказания. К полудню лес расступился, показалась дорога, привычная и безопасная, а в кармане у меня тихо постукивали бусы. И я понял, что есть любви, которым не дано стать счастьем, но дано остаться совестью на всю жизнь.