Козел, или Как я на весь двор одну игру в науку возводил
Умным человеком я, братцы мои, себя не числил. Образования — семь классов да больничный коридор, где я их, кажется, и забыл.
Но талант был. Тихий.
Домино. Костяшки эти я чуял, как иной конюх чует лошадь: рука в кучу еще не полезла, а я уже знаю, что под пальцем ляжет. Соберемся вечером у клуба — стол там вкопанный, под тополем, еще при старом председателе врыли, — и пошло. Стук на всю улицу. Бабы ругаются, что спать не дают, а нам что бабы. Мы наукой заняты.
Я так и говорил: наука.
А Микишка, сосед, спорил. Микишка Сопелкин, старик вредный, но душевный. «Дурь, — говорит, — а не наука. Кости как лягут. Повезло — выиграл, не повезло — рыбу жуй». И стучит костяшкой об стол так, будто эту самую мою науку припечатывает.
Я его двадцать лет переспорить не мог. Двадцать. Одно лето даже не разговаривали — через дупель-пусто поругались, не поверите.
И вот приезжает ко мне племянник. Витька. Сестрин, из города. Студент, в институте на инженера учится, в очках и весь какой-то... скользкий. Не телом — разговором. Чего ни скажи — у него на все улыбочка наготове, будто он тебя насквозь видит, а ты его нет.
Сел с нами вечером. Поглядел, как мы стучим. И говорит — лениво так, через губу:
— Дядь Федь, а чего вы в это рубитесь? Домино — оно для пенсионеров. Там же думать нечем. Теория вероятностей, и все. Вот шахматы — да. Там интеллект.
Интеллект.
У меня внутри что-то дернулось, как поплавок, когда лещ берет. Двадцать лет, значит, я Микишке науку доказываю, а тут мальчишка приехал — и одним словом все под корень.
— Садись, — говорю. — Сыграем.
Микишка аж крякнул от удовольствия. Народ подтянулся. Егор-тракторист, Шура-почтальонша, старухи с лавки — все на нас глядят. Двор, считай, полный.
И я, братцы, в тот вечер играл так, как, может, один раз в жизни играешь.
Я каждую кость помнил. Я видел, что у Витьки на руке, по тому, как он губу поджимает. Я ему дырку закрою — он сопит. Я дупель придержу, выжду, а потом — на тебе, в самый край. Я его за дохлого козла три раза подряд усадил. Три! Весь двор гудел, старухи хлопали, Егор меня по спине бил, как по мешку с овсом.
— Вот тебе пенсионеры, — говорю, а сам красный весь, счастливый. — Вот тебе и думать нечем.
Победа. Полная. На весь двор, при всем народе, я эту городскую улыбочку стер.
И тут Витька встает. Костяшки ссыпал. И говорит — громко, чтоб все слыхали, доверчиво так, беззлобно:
— Да я вам, дядь Федь, поддавался. Мне на автобус к девяти, неохота было затягивать. А так-то вы молодец, ловко.
Поддавался.
Тишина во дворе сделалась — хоть домино коли. Старухи переглянулись. Егор руку с моей спины убрал. Шура в сторону посмотрела, будто там, в тополе, самое интересное. А я сижу. Красный, только уже не от счастья. В груди пусто, как в мешке, из которого овес высыпали.
Двадцать лет науки. И вся моя наука, выходит, — мальчишке на автобус успеть.
Витька уехал. Народ разбрелся. Остались мы с Микишкой вдвоем, да стол, да тополь, да костяшки в куче лежат, одна на боку.
Молчу. И он молчит. Я уж думал — сейчас добьет. Двадцать лет ждал, старый черт, своего часа: вот оно, не наука, мол, дурь, я ж говорил.
А Микишка посопел, собрал костяшки в коробочку — у него для них коробочка жестяная, из-под леденцов, — защелкнул крышку и говорит. Негромко. В сторону, будто не мне:
— А мне ты, Федя, не поддавался. Двадцать лет не поддавался. Я б заметил.
Помолчал.
— Голова ты. Чего там студент.
И пошел домой. Сутулый, маленький, коробочка под мышкой гремит.
А я еще сидел. Долго. Темнело уже, в клубе кино завели, из окна музыка. Сижу один за пустым столом — и, не поверите, братцы, хорошо мне. Так хорошо, что хоть плачь.
Один человек за двадцать лет про меня правду сказал. И тот — которого я сам же дохлым козлом кормил.
将此代码粘贴到您网站的HTML中以嵌入此内容。