Кот, который любил Шопена

Настраиваю пианино и рояли по частным домам в Саратове. Тридцать лет с камертоном, с этим вот войлочным молоточком, с ключом настроечным, который мне еще покойный учитель отдал. Работа тихая. Уши, правда, к старости стали как у собаки — слышу, если у соседей за стеной кран капает не в темпе.

Звонит мне женщина. Клавдия Ивановна, с Чернышевского, дом старый, сталинка, потолки под четыре метра. Голос дрожит. И шепотом, будто кто подслушивает:

— Приезжайте. У меня пианино... само играет. По ночам.

Я трубку от уха отодвинул. Думаю: ну вот, начинается.

Приехал. Квартира — музей. Салфеточки, фикус в кадке, на стене Петя в рамке, покойный муж, при галстуке и с орденом. А в углу — «Красный Октябрь», черный, лаковый, лет ему больше, чем мне. Крышка закрыта. Стоит как гроб.

— Вот, — говорит Клавдия Ивановна и на инструмент пальцем, издалека. — Тридцать лет молчал. Петя играл, а как схоронила — все, немой. А с весны... по ночам. Тихонько так. Три ноты, паузу. Три ноты, паузу. Я к нему — молчит. Отойду — играет.

Села на краешек стула. Руки на коленях сложила.

— Я думаю, это он. Петя. Скучает.

Что тут скажешь. Кашлянул я, деликатно так. Полез крышку открывать.

Открыл верхнюю деку — там пыль, войлок молью траченный, обычное дело. А внутри, промеж струн, на демпферах, гнездышко. Из газет, из шерсти, из клочка бабушкиной же кофты, видать, стянутого. И глаз на меня — желтый, круглый, наглый.

Кот. Рыжий, ленивый, разъелся на казенных харчах так, что еле там уместился. Лежит на струнах, как барин на перине. Пошевелится ночью, лапой заденет — вот тебе и три ноты. Задремлет — пауза. Проснется — опять концерт.

— Клавдия Ивановна, — говорю, — а откуда рыжий-то?

Она привстала, шею тянет.

— Какой рыжий? Нет у меня кота...

И тут кот зевнул. Во всю пасть, с завыванием, ре-мажор примерно. И потянулся так, что струны сами загудели — целый аккорд. Пыль столбом, солнце в окно, и по всей комнате поплыло — «дон-н-н-н».

Клавдия Ивановна замерла. Смотрит на него. Он на нее. Минуту так, наверное. Или две — я не считал, я под пианино крошки его хлебные выметал, кто-то ж его подкармливал, весь пол в сухарях.

А потом она села обратно на стул. Тихо. И говорит — не мне, ему:

— Петя котов не любил. Гонял их с балкона тапком.

Вытащил я жильца. Он и не сопротивлялся — привык. Отнес на кухню, налил ему из-под крана в блюдце. Пианино настроил, конечно, раз уж приехал — а его и настраивать почти не пришлось, кот, паразит, за зиму сам его в порядке держал, натоптал где надо.

Уезжал — кот уже на подоконнике сидел, между фикусом и Петей в рамке. Как прописанный.

Звонит она мне через неделю. Голос — другой совсем, звонкий.

— А знаете, — говорит, — он ведь и вправду играет. Я ему крышку на ночь оставляю приоткрытой. Три ноты, паузу. Я лежу и слушаю.

Помолчала.

— Рыжиком назвала. Петя бы, конечно, тапком. Ну да Петя теперь не в претензии.