Коробка-сюрприз, или Как я целый месяц чужие булки от погибели спасал

Бережливым человеком я, братцы мои, слыл всю жизнь. И не из жадности, нет. А из принципа.

Другой выбросит полбатона — и спит себе спокойно, будто так и надо. А я не таковский. Я ночь не сплю, если где хлеб зазря пропал. У меня от этого под ребрами холодок заводится, мерзкий такой, вроде как совесть ногтем скребет.

И вот сидим мы раз с внуком, чай пьем. Чай, между прочим, второй заварки — я и тут экономлю, на принципе. Внук мне и тычет в телефон.

— Дед, — говорит, — ты ж у нас жмот. То есть хозяин. Тебе прямая дорога.

И показывает программку. «Спаси еду» называется. Устроено, братцы мои, хитро. Пекарни, кафешки всякие под вечер, когда закрываются, продают что не распродали. За копейки. Коробку-сюрприз. Что положат — то и твое. Сто сорок девять рублей — и ты, значит, не просто поел, а доброе дело сделал. Спас. От помойки.

Меня как током прошибло.

Подумайте сами. Я ем — и одновременно человечество от расточительства уберегаю. Да за такое медаль давать надо. А тут еще и дешевле магазина втрое.

Первый раз пошел в пекарню «Колосок», что на углу. Половина девятого вечера. Выдала мне барышня коробку — а там, братцы мои! Три булки с маком, круассан, батон и пирог с капустой — чуть примятый, но это ж ерунда, капусте примятость нипочем. Я нес эту коробку домой, как орден. Клавдии выложил на стол и говорю весомо:

— Вот. Накормил семью. Почти даром. И доброе дело сверх того.

Клавдия пирог похвалила. Я лег спать героем.

А наутро встал — уже спасателем.

Понимаете, братцы, тут какая механика. Раз спас — надо спасать дальше. Не могу я теперь вечером дома сидеть, когда там, в «Колоске», хлеб гибнет. Прямо вижу, как его в мешок — и на мусорку. А я, значит, тут, на диване. Нет. Совесть не велит.

Стал ходить каждый вечер. В полдевятого — как штык.

И завелся у меня, братцы мои, соперник. Вернее, соперница. Дамочка такая, в красном пальто, годов пятидесяти. Тоже, вижу, спасательница. И тоже на последнюю коробку метит. А коробка под вечер одна остается. Последняя. И кому достанется — тот и молодец, тот и человечество спас.

Началась у нас с ней гонка.

Программка-то показывает: осталась одна коробка. И надо успеть кнопку нажать — забронировать. Я из дому за двадцать минут выходил. Потом за полчаса. Потом вовсе дежурить стал под пекарней, как кот под форточкой, — чтоб в ту самую секунду, как коробку выставят, цап ее.

Один раз, не скрою, я до пекарни на самокате прокатился. Чтоб даму в красном обскакать. Самокат — восемь рублей минута. Коробка — сто сорок девять. Я про это старался не думать. Принцип дороже.

Булки меж тем копились.

Мы с Клавдией вдвоем, сами посудите, сколько съедим? Ну батон. Ну два. А несу-то каждый вечер по полной коробке. Хлеб уже на подоконнике лежал, на холодильнике, на шкафу. Клавдия сухари насушила — три наволочки. Голубям во дворе я такой паек выдавал, что они меня, завидя, конвоем провожали. Весь двор знал: идет хлебный человек.

— Гриша, — говорит мне Клавдия осторожно, — а может, не спасать больше? Девать некуда.

— Молчи, женщина, — говорю. — Ты рассуждаешь как потребитель. А я тут, можно сказать, на боевом посту.

И вот дохожу до самой до сути, братцы мои. До того, на чем погорел.

Хлеб девать некуда — это факт. А выбросить — рука не поднимается. Я ж его, выходит, от помойки спасал, чтоб самому на помойку снести? Это ж абсурд. Это ж предательство идеи.

И купил я морозильник. Отдельный. Чтоб булки замораживать и хранить. Копить, значит, спасенное.

Четыре тыщи восемьсот.

Набил его под завязку. Любовался. Стоит, гудит, а в нем — месяц моего подвига, по сто сорок девять рублей коробка. Капитал, можно сказать. Неприкосновенный хлебный запас.

А через неделю — хлоп. Пробки в квартире вышибло. Я три дня у свояка на даче гостил, не знал. Приезжаю — морозильник оттаял. А в нем, братцы мои... Нет. Про это я вам рассказывать не стану. Запах был такой, что голуби со двора и те улетели.

Все выкинул. Два мешка. На ту самую помойку.

Стою я над этими мешками и соображаю. Спасал я хлеб от погибели месяц. Сто сорок девять на тридцать — это, значит, под четыре с половиной тыщи. Самокаты. Морозильник — почти пять. Итого тыщ десять я положил на то, чтоб хлеб, который и так бы выкинули, выкинуть самому. Своими руками. С почетом.

Дама в красном, я слыхал, до сих пор спасает. Молодец. Человек с принципом.

А я теперь хлеб в булочной покупаю. По одной булке. Свежий. И сплю, братцы мои, спокойно.