Коптер, или Как я себя с высоты птичьего полета прославил

Современным человеком я, братцы мои, слыл всегда. Тихо, без афиш. Другой до седых волос доживет, а техники боится, как кот пылесоса, — шарахается от всякой кнопки, крестится на микроволновку. А я не таковский. Я кнопку уважаю. Я в ней, можно сказать, прогресс вижу.

И вот через этот самый прогресс я прошлой осенью на весь двор и прогремел.

На коптере.

Привез мне его внук. Поставил коробку на табурет, сказал одно словечко — «дрон» — и укатил на своем самокате, потому как ему некогда, у него, видите ли, коворкинг. А я остался. С коробкой и с прогрессом.

Надо вам сказать, завелся коптер у меня не просто так, а, прямо скажу, от обиды. От мелкой, но жгучей. Приходит на той неделе свояк мой, Венедикт Палыч, садится, разворачивает телефон и давай показывать: дача его сверху, огород сверху, сам он, Венедикт, стоит в огороде пузом кверху и ручкой мне с экрана машет. «Виды, — говорит, — Гриша, хоть в кино вставляй. Я теперь, — говорит, — на все с высоты гляжу». И так это сказал, с прононсом, будто он не над грядками летал, а над собственной судьбой.

Тут во мне что-то и дернулось. Как рыба на крючке.

Ну, думаю. Хорошо. Высота.

Достал я, стало быть, коптер. Инструкцию, понятно, читать не стал — не барское это дело, инструкции читать, когда в тебе прогресс играет. Пальцем потыкал, винты зажужжали — ожил, чертенок. И задумал я вот что: сниму-ка я не какую-то там дачу с лопухами, а весь наш двор. Панораму. С площадкой, с машинами, с тополями. И выложу в домовой чат, чтоб весь дом ахнул и чтоб Венедикт со своим огородом лопнул от зависти по-тихому.

Вышел во двор. А во дворе — народ. Осень, сухо, пенсионеры на лавочке сидят, как воробьи на проводе, греются. Детишки бегают. Старшая по дому, Нинель Викторовна, — дама серьезная, с таким лицом, будто ей весь мир три рубля должен, — та стоит у третьего подъезда, за порядком надзирает.

Поставил я коптер на асфальт. Народ подтянулся.

— Это что ж такое, Григорий Фомич? — спрашивают.

— Это, — говорю небрежно, — аппарат. Для аэросъемки. Сейчас весь двор сверху обозрим. С птичьего, значит, полета.

И так это сказал, вроде между прочим, а сам чувствую — стою среди двора главным человеком по воздуху. Руки в боки. Фуражку поправил. Эх.

Нажал.

Аппарат подпрыгнул, завис мне по пояс — красиво так, с достоинством. Народ загудел одобрительно. Я приосанился еще на один сантиметр. И тут возьми да и нажми я какую-то кнопочку сбоку. А на ней, как я после разобрал, было написано умное: «Полет вверх. Авто». Это, стало быть, он сам теперь летит. В небо. Без меня.

И полетел.

Свечкой вверх ушел, подлец, — и завис над тополем. Высоко. С достоинством уже не моим, а своим собственным.

Я, братцы, похолодел. Тыкаю в пульт — а он меня не слушает. Я влево — он вправо. Я вниз — он вбок. Я ему ласково: «Ну куда ты, куда, вернись, родимый». А он, холера, кружит. И — главное — камерой на меня нацелился. Снимает.

Меня.

Тут бы мне встать столбом да переждать. Так ведь гордость. Гордость во мне взыграла — нельзя ж при всем дворе осрамиться. И я давай за ним бегать. По двору. Руки задрал, рот раскрыл, кричу что-то — не то «стой», не то «караул». Фуражка слетела, лысина на солнце засверкала, как еще одна посадочная площадка. А коптер надо мной вьется — и все пишет, пишет, пишет, бессовестный.

Бегал я, по правде сказать, минут пять. Или семь. Или три — кто ж там считал, когда душа в пятки ушла.

Кончилось все тем, что аппарат, нагулявшись, спикировал — и аккурат в открытую форточку к Нинель Викторовне, в ее собственную кухню. С грохотом. Что-то там звякнуло.

Во дворе — тишина. Гулкая такая, нехорошая.

А дальше, братцы, самое обидное. Внук вечером приехал, аппарат из форточки выручил, в телефон заглянул и говорит нехорошим радостным голосом: «Дед, а оно все в облако само улетело». И показывает. И — да — там не панорама. Там не двор с птичьего полета. Там один я. Бегаю. Кругами. С задранными руками, с открытым ртом — ну вылитый человек, который с осой насмерть воюет. И лысина сияет.

К утру этот ролик был в домовом чате. Двести с лишним человечков с большими пальцами. Комментарии. «Наш летчик». «Григорий Фомич, когда следующий сеанс?» Свояк Венедикт — и тот откуда-то пробрался, поставил сердечко и приписал: «Виды, Гриша, хоть в кино».

И вот что я вам скажу, братцы мои. Прославился я все-таки. Как и хотел — на весь двор. Теперь детишки, завидев меня, честь отдают и кричат: «Товарищ пилот!»

А я что. Я фуражку поправлю да киваю важно. Пущай думают, что я это нарочно. Комедию, дескать, ставил. Искусство.

Оно ведь, если разобраться, с высоты-то виднее. Кто чего стоит. Особенно лысина.