Колонка, или Как я себе в дом умную бабу за четыре тыщи посадил

Есть люди, которые заводят умную колонку, чтоб она погоду сказывала да будильник ставила. А я, братцы мои, по гордыне своей завел ее, чтоб в доме у меня было умно. Разница вроде пустячная. А через нее я перед всем подъездом дураком вышел — да не своим умом, а казенным, электрическим.

Присоветовал мне ее зять. Родион.

Человек он современный, весь в проводах, и всякую вещь подает так, будто без нее ты и не жил, а так, коптил небо. Привез, стало быть, коробочку. Черная, с ладонь, а сверху огонек мигает, ласковый такой, синенький. «Вот, — говорит, — папа. Спрашивай что хочешь. Она все знает».

Все, братцы. Вдумайтесь. Я шестьдесят четыре года прожил и всего не узнал, а эта — с ладонь, а все.

Поставил я ее на комод, промеж фотографии покойной тещи и фикуса. Кашлянул для солидности. «Колонка, — говорю, — какая нынче погода?» А она мне бархатным женским голоском, вежливо, будто в театре: «В вашем районе плюс восемнадцать, возможен дождь». Я так и обмер. Плюс восемнадцать! И ведь не соврала, к вечеру-то накрапало.

С того дня, признаюсь вам как на духу, вошел я в раж.

Спрашивал ее обо всем. Столица Австралии — сказала. Сколько от Земли до Луны — сказала. Как варить холодец, чтоб застыл, — и то сказала, да так подробно, что теща моя покойная, царствие ей, локти бы кусала. И до того я к ней прикипел, что стал в разговоре о ней вроде как о члене семьи поминать. «А у меня, — говорю в очереди на почте, — дома все автоматизировано. Одно слово скажешь — и порядок». Бабки в очереди уважительно молчали. Я аж вырос сантиметра на два.

А тут мне и вовсе бес в ребро.

Вычитал я в инструкции, что колонке можно наказать говорить всякое. Ну, напоминания. Скажешь ей — а она в назначенный час твоим же голосом тебе и повторит. Умная штука. И придумал я так: пущай она мне по утрам, чтоб настроение бодрое было, приятное что-нибудь сказывает. Записал я ей своим голосом: «Иван Кузьмич, вы сегодня прекрасно выглядите и умнее всех в доме». И поставил на девять утра.

И, скажу вам, зажил.

Встанешь, а тебе колонка твоим же голосом: умнее всех в доме. Приятно. Мелочь, а душу греет.

Ну и, ясное дело, стал я гостей зазывать. Чтоб похвастать. В воскресенье пришли ко мне старшая по дому, Тамара Петровна, и сосед Пряников — тот самый, что вечно все лучше всех знает и от которого добра, как от козла молока. Сели чай пить. Тамара Петровна, надо сказать, дама въедливая, ходит по чужим квартирам с таким видом, будто описывает имущество.

Вот я и решил ее осадить культурой.

«Тамара Петровна, — говорю небрежно, — а вы вот с колонкой моей побеседуйте. Она у меня развита». И давай перед ней колонку гонять. Столицы, реки, теорема Пифагора. Пряников надулся, как индюк, а сказать нечего — против электрического ума не попрешь. Тамара Петровна губы поджала, но чай пьет, печенье мое уминает — своего, замечу, отродясь не приносила, — и молчит.

И тут, братцы мои, часы бьют девять.

Вечера. Я-то напоминание на утро ставил, да, видать, при настройке спьяну — то есть сгоряча — перепутал я AM с этим, как его, PM. Родион объяснял, да я, дурак, кивал, а не слушал.

И вот в полной тишине, при госте, при печенье, колонка вздыхает и начинает говорить. Моим голосом. Только не тем, каким я перед гостями пел, а тем, домашним, сварливым, каким я один сам с собою бурчу.

Оказалось, я в тот вечер не одно напоминание записал. А два. И второе, для памяти, звучало так:

«Иван Кузьмич, не забудь: в воскресенье припрется Тамара, скупердяйка. Печенье убрать в шкаф, а то сожрет все, как в прошлый раз, и спасибо не скажет».

Моим. Голосом. Отчетливо.

Тишина настала такая, что слышно было, как в колонке огонек мигает.

Тамара Петровна медленно положила недоеденное печенье обратно на блюдце. Аккуратно так. И встала. Пряников крякнул в кулак, но глаза у него, подлеца, сияли, как два новых пятака.

Я разинул рот. Хотел сказать, что это не я, что это колонка сама выдумала, что это техника, прогресс, помехи. А как скажешь? Голос-то мой. Умнее, стало быть, всех в доме.

Ушла Тамара Петровна, не допив чаю. И теперь при встрече кланяется мне через губу, а в домовом чате написала, что у меня «климат в квартире тяжелый».

Колонку я не выкинул. Рука не поднялась — все ж таки четыре тыщи. Стоит она у меня на комоде, промеж тещи и фикуса, и погоду сказывает исправно. Только теперь, когда я ее о чем спрошу, мне все чудится, что она, стерва бархатная, знает про меня много лишнего. И молчит. До поры.

Вот и выходит, братцы: заводил я умный дом, чтоб перед людьми поумнеть. А поумнел один — да поздно. Что язык твой тебе враг — это еще деды знали. А теперь у него, у языка, еще и память завелась. Электрическая. На четыре тыщи.