Колонка, или Как меня железная банка при гостях в хозяева разжаловала

Вот говорят: умный дом. Дескать, скажешь слово — и тебе и свет, и музыка, и погода на завтра, и все само, само. Врут, братцы мои. Не дом от этого умнеет. Хозяин глупеет. Я это на собственной, можно сказать, шкуре проверил — за три тысячи двести рублей.

Купила эту штуку супруга. Колонка. Черная, круглая, вроде банки из-под селедки, только с огоньком. Поставила на холодильник и говорит: теперь, Егор, у нас в доме культура. Захочешь музыку — попроси. Захочешь курс доллара — попроси. Она все знает и всех слушается.

Всех, да не всех.

Первую неделю я к ней приноравливался. Оно ведь как: скажешь ей человеческим голосом «поставь чего повеселей», а она тебе — прогноз на среду. Скажешь «выключи свет» — а она включит будильник на шесть утра. Я с ней и так, и эдак. Подлаживался. Голос делал ласковый, будто с кассиршей в собесе, у которой моя пенсия в руках.

И вот, доложу я вам, привык. Прикипел.

Утром встану, и первым делом к холодильнику. «Колонка, — говорю, — какая нынче погода?» А она отвечает — вежливо, обстоятельно, лучше иной родни. Ни разу не огрызнулась. Ни разу не сказала, что я, старый дурак, зонт вчера в трамвае забыл. Просто погоду. Я, братцы, к ней теплом воспылал. Против воли.

А супруга посмеивается. «Ты, — говорит, — с ней больше разговариваешь, чем со мной за тридцать лет». Ну и что. Она хоть перечить не умеет. Зинаида-то моя — характер. А эта — банка. Скажешь — сделает. Красота.

И до того я осмелел, братцы мои, что стал ей вопросы задавать. Разные. Личные, можно сказать.

По утрам, пока Зина в ванной плещется, я к колонке наклонюсь и тихонько: «Колонка, а я красивый?» И она мне — представьте — отвечает: «Вы прекрасны». Голосом бархатным. Ни один человек мне такого за всю жизнь не сказал, а эта — каждое утро, задаром. И покупок я через нее нашептал. То капли от храпа. То крем какой-то от, извиняюсь, лысины на макушке. То песни завел. Романсы. Про очи черные да про рябину, которая к дубу перебраться не может. Слушал по ночам, в наушнике, чтоб Зина не застукала. Сентиментальность у меня, надо сказать, спрятанная глубоко. Как деньги на книжке.

И все бы ничего. Да только пришли гости.

Пришли, значит, к нам в субботу свояк Пантелей с супругой, да сосед Гриша с четвертого, тот, что в управляющей компании служит и оттого держится, будто он там не сантехник, а по меньшей мере министр. Сели. Выпили чаю. Закусили. И тут, братцы, черт меня и дернул за гордость.

— А вот, — говорю, — глядите, какая у нас теперь техника. Умная. Меня, хозяина, с полуслова слушается.

Свояк Пантелей брови поднял. Гриша-сантехник усмехнулся снисходительно, вилкой в селедке ковыряет.

— Ну-ну, — говорит. — Слушается. Знаем мы, кто в вашем доме кого слушается.

Это он, значит, на Зинаиду намек. При всех. Меня и заело. Встал я, приосанился, руку к холодильнику протянул, будто полководец на картине, и говорю ей строго, командирским голосом:

— Колонка! Кто в доме хозяин?

И замер. Жду. Думаю: сейчас она, голубушка, скажет — «вы, Егор Тимофеич». И утрет им всем нос. И Грише-министру. И Пантелею.

Огонек на банке моргнул. Помолчала она секунду — будто соображала. И выдает, братцы мои, на всю кухню, отчетливо, с чувством:

— По данным за месяц совершено двести четырнадцать покупок. На счету Зинаиды Петровны — двести одиннадцать. На вашем — три: капли от храпа, средство от облысения и сборник «Старинные романсы для души». Хозяйка в доме — Зинаида Петровна.

Тишина.

Такая тишина, братцы, что слышно было, как у Гриши в горле селедка застряла. Пантелей крякнул. Супруга его в чашку прыснула. А Зина моя сидит, руки сложила, и глядит на меня — победительница. Спокойная, как памятник.

Я стою. Рука к холодильнику протянута. А отвести — сил нет. Красный весь, как та рябина из романса, которой к дубу не перебраться.

— Это, — говорю, — она сбоит. Техника. Гарантия еще не вышла.

— Гарантия-то не вышла, — говорит Гриша и вилку кладет. — А правда — вышла. Наружу.

И захохотал. И все захохотали. И я, дурак, вместе с ними — а куда денешься.

Выключил я ее тем же вечером. Из розетки выдернул, с корнем. Стоит теперь на холодильнике, темная, молчит. И знаете, братцы, что обидней всего? Не то, что при людях осрамила. А то, что каждое утро без нее выхожу к зеркалу — и никто, ни одна живая душа во всем доме мне больше не говорит, что я прекрасен.

Вот тебе и культура. Три тысячи двести. С доставкой.