Колодец, который помнил имена

Час ночи. Деревня Сосновка спала так крепко, будто её накрыли ватным одеялом — ни скрипа, ни шороха, только где-то далеко, за тремя полями, ухала сова. Или не сова. Мусе никогда не была уверена.

Девочка стояла у окна и смотрела на луну. Луна была неправильная. Не круглая и не серпом — а будто кто-то откусил от неё кусок, пожевал и приставил обратно, криво. Бабушка Зоя сказала бы: «Не выдумывай». Но бабушка Зоя храпела в соседней комнате так, что дребезжали стёкла в серванте, и спорить с ней было бессмысленно даже днём, а уж ночью — тем более.

Муся накинула куртку поверх пижамы. Сунула ноги в резиновые сапоги. Вышла.

Двор пах мокрой землёй и чем-то ещё — сладковатым, незнакомым, как если бы где-то рядом расцвело дерево, которого здесь отродясь не было. Март, какие цветы? Но запах стоял — густой, настойчивый, почти наглый.

Она дошла до колодца.

Колодец в Сосновке был старый; настолько старый, что никто не помнил, кто его выкопал. Дед Муси говорил — при царе ещё. Прадед, по слухам, утверждал то же самое, но про другого царя. Сруб почернел, ворот скрипел, ведро давно заменили пластиковым — синим, нелепым, с надписью «Хозтовары Плюс». Вода в колодце была ледяная и вкусная. Это Муся знала точно.

А вот чего она не знала — так это почему колодец светился.

Не ярко. Не как фонарь и не как телефон. Изнутри, со дна, поднималось мягкое, чуть зеленоватое свечение — будто кто-то утопил там банку со светлячками. Муся перегнулась через край, и свечение дрогнуло.

— Кто здесь? — спросила она. Голос прозвучал глупо. Ну кто может быть в колодце?

— Я, — ответил колодец.

Муся отпрянула. Потом подумала. Потом снова перегнулась.

— Ты... говоришь?

— Иногда. Когда луна кривая. Она сегодня совсем никудышная, видела? — Голос был глухой, низкий, но не страшный. Скорее — усталый. Как у учительницы Нины Павловны к шестому уроку в пятницу.

— Видела, — кивнула Муся. — А ты кто?

Тишина.

Потом — булькнуло. Не громко, а так, словно вздохнул кто-то под водой.

— Я колодец. Мне двести лет. Или триста. Я не считал, а потом стало поздно начинать. Но я помню имена.

— Какие имена?

— Всех, кто пил мою воду. Всех, кто загадывал желания. Всех, кто бросал монетки — хотя, между нами, монетки я терпеть не могу, они царапают дно. Один мальчик в тысяча девятьсот тринадцатом году бросил пуговицу от шинели. Вот пуговица — это я понимаю. Пуговица — это уважение.

Муся села на край сруба. Сапоги болтались над чернотой, в которой мерцал тот зеленоватый свет.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Затем, что ты не спишь. И я не сплю. А ночью, когда двое не спят, — надо разговаривать. Иначе — зачем вообще не спать?

Логика была сомнительная, но Мусе понравилась.

— Ладно. Расскажи что-нибудь.

— Хм. — Снова бульканье; на этот раз — задумчивое. — Была одна девочка. Давно. Её звали Фрося. Она приходила каждую ночь, целое лето. Садилась вот так же, как ты. Только у неё сапоги были кожаные, рваные, и пахли дёгтем. Фрося боялась грозы. Не самой грозы — а промежутка. Знаешь, между молнией и громом? Вот этих секунд, когда уже сверкнуло, но ещё не ударило. Она говорила: «В этом промежутке живёт кто-то, и он считает».

— Считает что?

— Она не объяснила. Ей было семь. В семь лет не всё объясняют — иногда просто знают, и хватит.

Муся подтянула колени к подбородку. Над деревней проплыло облако — тонкое, полупрозрачное, похожее на марлю. Луна за ним стала ещё более кривой, почти нелепой.

— А что с Фросей стало?

— Выросла. Перестала бояться промежутка. Перестала приходить ко мне. Это... нормально. Все перестают. Но я помню её имя. Фрося Кузнецова, тысяча девятьсот шестой год рождения. Любила кислые яблоки и не выговаривала «р» до девяти лет. Вот — пожалуйста, целая жизнь в трёх фактах.

Муся почувствовала что-то странное. Не грусть. Не жалость. Что-то среднее — как когда находишь чужую фотографию в библиотечной книге и думаешь: кто эти люди? Где они сейчас? Помнит ли их кто-нибудь?

Оказывается — помнит. Колодец.

— А моё имя ты запомнишь?

— Уже. Муся Воронова, две тысячи четырнадцатый. Любит стоять у окна, когда луна кривая. Носит резиновые сапоги на босу ногу — это, между прочим, вредно.

— Я в носках! — возмутилась Муся, хотя не была уверена. Пошевелила пальцами. Нет, носки были.

— Тогда прощаю.

Они помолчали. Где-то за забором хрустнула ветка — наверное, бабушкин кот Семён шёл по своим ночным делам. Семён был огромный, рыжий, с надорванным ухом и выражением лица, как у отставного генерала. Он презирал всех, кроме бабушки, а бабушку — терпел.

— Можно я загадаю желание? — спросила Муся.

— Можно. Только не бросай монетку.

— У меня нет монетки.

— Вот и славно. Бросай... — колодец задумался, — ...слово. Одно слово. Которое тебе сейчас важнее всего. Скажи его в воду, и я сохраню.

Муся наклонилась. Свечение внизу стало теплее — не зелёное уже, а золотистое, медовое. Вода пахла землёй, камнем и чем-то ещё, чему нет названия; чем-то, что бывает только в очень глубоких, очень старых местах.

Она подумала.

Не о конфетах. Не о новом телефоне (хотя хотела — но это не для колодца). Не о пятёрке по математике.

Она подумала о бабушке Зое, которая каждое утро просыпается в пять и идёт кормить кур, хотя у неё болят колени. О Семёне, который однажды не вернётся с ночной прогулки. О Фросе Кузнецовой, которая боялась промежутка между молнией и громом и которой давно уже нет.

— Помни, — сказала Муся.

Слово упало в воду. Без плеска; впиталось, как дождь в сухую землю.

Колодец молчал. Долго. Так долго, что Муся подумала — уснул; разве колодцы засыпают? А потом свечение вспыхнуло — на секунду, на полсекунды — ярко, как если бы на дне зажглось маленькое солнце, и погасло.

— Запомнил, — сказал колодец. И голос его звучал иначе — мягче, что ли. Как будто в двести лет ему сказали что-то, чего он не слышал раньше.

Муся слезла с сруба. Ноги затекли; она потопталась на месте, чувствуя, как мокрая трава холодит щиколотки сквозь резину.

— Я приду завтра?

— Если луна будет кривая.

— А если ровная?

— Тогда я спплю. Ровная луна — снотворное для колодцев. Это всем известно.

Муся фыркнула. Развернулась. У крыльца сидел Семён и смотрел на неё с выражением «я всё видел, и мне не понравилось». Она почесала его за ухом — за целым, не за рваным. Семён снисходительно моргнул.

Дверь скрипнула. Куртка — на крючок. Сапоги — в угол. Пижама пахла колодезной водой и тем сладковатым, непонятным — теперь Муся знала, чем. Это пахла память. Старая, глубокая, терпеливая.

Бабушка Зоя храпела.

Луна за окном выпрямилась — чуть-чуть, на полградуса, как будто тоже услышала. И стала нормальней. Почти.

Муся закрыла глаза.

Где-то внизу, под землёй, под слоями глины, камня и времени, колодец повторял про себя имена. Все. С самого первого. Фрося Кузнецова, Степан Ильич, Марья Голубева, мальчик с пуговицей (имя стёрлось, но пуговица — вот она). И — последнее, свежее, тёплое — Муся Воронова, двенадцать лет, март, кривая луна.

Помни.

Он помнил.